Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 119 – Сергей Трифонов

— Спасибо, старшина. Давай прощаться. Доложишь комполка, что постараемся задержать немцев.

Они обнялись, и Ерёмин, не оглядываясь, нырнул в ржаное поле, сразу поглотившее его, словно безбрежный морской простор.

Сержант Сиротин время даром не терял. Орудийный дворик бойцы со старшиной отрывать не стали, и бруствер перед орудием не стали насыпать, иначе со стороны шоссе и моста свежая земля на фоне ржаных колосьев сразу демаскирует позицию. Но неглубокий ровик для снарядов сержант вырыл и аккуратно сложил в нём поддоны со снарядами. Найденными булыжниками укрепил сошники станин, камни подложил и с обеих сторон колёс. Когда комбат поднялся на позицию, Николай устанавливал панораму пушки. Он обтёр об штаны руки и, поправив пилотку, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, орудие к бою готово.

Ерёмин прильнул к прицелу, покрутил колёсики горизонтальной и вертикальной наводки, проверил кнопку спуска, обошёл орудие вокруг, осмотрел снарядный ровик, всем остался доволен.

— Молодец, сержант. А теперь снимай гимнастёрку.

— Это ещё зачем? – испугался Сиротин.

— Пороть тебя буду, – засмеялся комбат, – давай снимай, рану перевяжу.

Ерёмин промыл рану спиртом из своей фляги и умело наложил повязку, будто профессиональный санитар.

— Ну как, не туго?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, в самый раз. Спасибо вам большое. Тут за холмом, в низинке, ручеёк течёт. Можем сходить помыться.

— И то правда. Пошли, сержант.

Солнце уже давно село в пушистых макушках хвойных лесов, тянувшихся на запад вдоль шоссе, но раскалённый воздух остывал медленно. Было жарко. Артиллеристы с удовольствием поплескались холодной ручьевой водой и вернулись к орудию. Старший лейтенант расстелил предусмотрительно приготовленный старшиной брезент, стал резать хлеб и сало, располовинил луковицу. Ели молча, прислушиваясь, не раздаётся ли лязг гусениц и рёв танковых моторов. Но нет, пока всё было тихо. Лишь из-за шоссе, со стороны близлежащих деревень Хотиловичи, Сватковичи и Прыговка слышалось мычание коров, дай лай собак.

Сиротин, которого всё время преследовал вопрос, как без средств связи комбат собирается корректировать огонь орудия, не выдержал, спросил:

— Товарищ старший лейтенант, а ведь у нас нет ни телефонной связи, ни рации. Как корректировать огонь будете?

Ерёмин улыбнулся одними губами. Было видно, грустно ему.

— А я и не собирался, Коля, ничего корректировать. Это я так, для порядка сказал, чтобы батарею и комполка успокоить. Не мог я, Коля, тебя одного здесь оставить, не простил бы я себе, что бойца на верную смерть послал. Мы, брат, теперь одной ниточкой связаны. Присягой она называется. А когда немцы пойдут, я и заряжающим у тебя буду, и подносчиком снарядов. А ты, сержант Сиротин, назначаешься командиром орудия. И не сметь возражать командиру батареи.

Огня не разводили, не могли демаскировать позицию. Ужин запили родниковой водой. Комбат велел Сиротину отдыхать.

— Поспи, сержант, часа через два разбужу тебя на смену.

Николай улёгся на брезент, положил под голову тощий вещмешок с чистой парой портянок и нехитрым солдатским имуществом, укрылся шинелью. Но сон не шёл. Перенапряжение и боль раны давали о себе знать. Он стал вспоминать родной город Орёл, их старый дом на берегу Оки, утонувший в саду, где росли яблони, груши, сливы и вишни, лохматого Буфера, радостно встречавшего отца и Колю, возвращавшихся с работы, и носившегося по саду за младшей сестрой Нинкой.