Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 121 – Сергей Трифонов

Будущий день, эта река и этот мост, думал комбат, станут последней чертой его жизни. Ему, здоровому, тридцатилетнему мужику, в последние годы страшно не везло. В октябре тридцать девятого стало известно о том, что во время «освободительного похода» где-то под Луцком без вести пропал его старший брат Иван, майор, командир инженерно-сапёрного батальона. Получив извещение, после инфаркта скончался отец. Только Ерёмин вернулся в Ленинград, где базировался его артиллерийский полк, началась война с Финляндией. В мае прошлого года, после окончания войны, его направили в Полоцк командовать батареей, а какой-то «умник» в штабе по ошибке отослал матери похоронку. Теперь не выдержало материнское сердце, потерявшее старшего сына, мужа, а теперь и сына младшего. После похорон матери жена Лидия заявила, что из Ленинграда в эту дыру, в Полоцк, не поедет. Они тихо развелись. А в Полоцке его вызвали в особый отдел и стали требовать признания, какие каналы связи он имеет с братом, перешедшим на службу в абвер?

В штабе полка его предупредили, особисты отозвали документы на представление его к очередному званию капитана, к награждению орденом Красной Звезды и опротестовали приказ о назначении его начальником штаба дивизиона. Началась чёрная, густая, словно сажа, полоса жизни. Ерёмин сорвался, запил. Но началась война…

Он понимал, если будет жив, военной карьере конец. Это в лучшем случае. В худшем – арест и… Так лучше пускай здесь, на этом мосту, он честно, в бою, встретит свою смерть. Ни перед кем не надо унижаться, выслушивать угрозы, всякий бред про предательство… Ему хорошо с этим спящим мальчиком-сержантом. Только жаль парня.

Ночь была звёздной. Будто миллионы свечей освещали округу, отражались в реке, делая водную гладь яркой и какой-то живой, шевелящейся. Обдуваемые свежим ветерком шевелились светящиеся от звёздного неба ржаные колосья. Райская ночь. Только доносившиеся глухие раскаты и мерцавшие рыжие всполохи на юго-западном окоёме неба тревожно напоминали о реалиях бытия.

Ерёмин поёжился от ночной прохлады, взглянул на часы: начало третьего. Сержант спал четыре часа. Надо будить парня и самому вздремнуть. Он легко потряс Сироткина за плечо:

— Подъём, командир!

Сержант немедленно проснулся, вскочил, схватил лежавший рядом карабин.

— Что, немцы?

— Пока их нет, сержант. Заступай на дежурство, а я сосну малость. Гляди в оба. Через два часа буди.

Комбат прилёг на нагретый Сироткиным брезент, укрылся шинелью и через минуту уснул, прижатый тяжёлым мрачным сном.

Сироткин сбегал на ручей умыться. Ледяная вода прогнала остатки сна, и, поёживаясь от прохлады, он натянул на себя шинель. В кармане оказался большой сухарь. С удовольствием похрустывая и ощущая во рту приятную кислинку ржаного хлеба, он вернулся к орудию.

Как обычно бывает летом, ночь ненадолго вступила в самую тёмную фазу. Сироткин знал, что пройдёт час и звёзды начнут гаснуть, а на востоке по всему горизонту появится тонкая полоска приближающегося рассвета. Вначале она будет молочно-белой, потом станет желтеть, расслаиваться, в неё робко станут проникать косые солнечные лучи, придавая ей рыжие и красноватые оттенки. А затем из этого многоцветного одеяла разом, будто проснувшийся малыш поднимает золотую головку и потягивается пухлыми ручонками, взойдёт солнце, яркое, свежее, всевидящее.