Книга Дефект всемогущества, страница 43 – Фёдор Шилов

— Почему тот, кто придумал поговорку про грабли, не предупредил, что на тяпку наступать ничуть не приятнее?..

Уезжала Галина с лёгким сердцем.

— Ну вот и пропололи немножко, – на прощание Евгений сказал что-то непонятное, совместной прополкой они не занимались, но Галя привыкла к афористичности его высказываний.

«Мысли мои пропололи», – додумал Евгений, но пояснять для Гали не стал. После её отъезда он тут же решился и на разговор с Алевтиной:

— А ты не думаешь, что мы всё это зря?

— Что зря? – Алевтина отложила журнал и поднялась из кресла.

— Жить в одном доме зря затеяли. Может, не стоило?

— Это тебя твоя гостья так накрутила?

— Почему сразу накрутила? Просто озвучила то, что давно вертелось у меня в голове!

— Вертелось у него! – Алевтина подошла к Евгению и посмотрела в глаза. – Малолетняя свиристелка приехала на один день, налялякала дурацких песенок, а ты и рад ей подпевать! Не думал ли ты, дорогой мой, что девочке, прожившей меньше четверти века, женихов искать просто и в жизни что-то менять тоже просто! И оговорить кого угодно просто: не верь этой тётке, она плохая, она научит тебя недоброму. Такие размышления оказались для неё доступными, а другого понять не смогла: что тётка в седьмой десяток шагнула, что тётка бросила насиженное место, где жила, между прочим, в достатке, какой тебе, Женечка, и не снился! Что тётка жизнь свою со скалы сбросила, потому что думала: ухожу к порядочному, доброму, честному человеку от мужа-скандалиста, у которого что ни день – то война, борьба с кем угодно и сколько угодно, лишь бы отстоять свою правоту, лишь бы выгоду получить! Да, Женечка, как бы тебе ни было противно, иногда люди, чтобы добиться высшей справедливости, совершают низкие поступки. И Ванюша наш из таких! Знаешь, как он чаще всего меня называл, Жень? Не знаешь? – На глазах Алевтины выступили слёзы. – Дурой называл, Жень. Гадиной, тварью. Дрянью. Думаешь, по имени часто звал? Может, любимой? Алечкой? Цветочком аленьким? Если уж и по имени, то казалось, что он прежде какие-то помои внутри себя разгрёб, чтобы в них моё имя найти. Найдёт, двумя пальчиками брезгливо поднимет из остальных отбросов своей души, протянет мерзко: «Алевти-и-ина, поди-ка сюда», будто кошку в горшок носом натыкать хочет! Вот я и подумала: наконец-то к солнышку пришла, к золотому рассвету своей жизни, хоть на седьмом десятке потешу бабскую душеньку, поживу с любящим мужем. А то кажется, что я сильная, крепкая с виду, так и любить меня не надо! А он, этот порядочный и любящий, год попользовался и устал! Зря, видите ли, всё затеяли! Я тебя за язык тянула? Дочь из дома гнать велела? Приезжать им запрещала? Вещи выбросила? А зачем они здесь, вещи эти? Ни по размеру, ни по росту, ни по возрасту уже никому не подходят!

И Евгений призадумался, в речи Алевтины поверил. И она сама себе едва не поверила.

А может, и правда эта импровизированная исповедь, затевавшаяся как актёрский монолог, вдруг перешла в излияния истинно человеческие? Ведь любила она когда-то Оладьева. Любила. И замуж шла по любви. Нравилось, что он оборотистый, что рукастый, что добиться своего может, семью содержать. Нравилось, что сама ему под стать: хитрый план способна придумать, кого угодно ради мужа вокруг пальца обведёт! А он не ценил! Принимал как должное! Даже спасибо цедил сквозь зубы, словно это спасибо тоже за помои считал – с брезгливостью из себя выуживал.