Книга Вербы Вавилона, страница 42 – Мария Воробьи

Да и дел было много. Вместе с Убартум они составили список того, что требовалось для Праздника начала лета. Отправили в починку церемониальные облачения, а на чистку – два позолоченных венца, которые всегда на праздники надевали она и Убартум, жрицы-царевны.

На следующий день Шемхет хотела отправиться во дворец, но пришел посланник из храма Мардука. На завтра был назначен суд, и от храма Эрешкигаль в качестве свидетеля требовалась жрица. Разбирали дело одного асу, который отнял руку писцу, говоря, что она загноилась. Но писец упорствовал, что можно было обойтись без этого и руку отняли напрасно. В случае если асу признают виновным, его приговорят ровно к такому же наказанию, какому он зря подверг своего пациента – отнятию руки.

Это был справедливый закон, считала Шемхет. Ровно столько же, не больше и не меньше. Она знала, что в других городах и странах брали намного больше, а не столько же: неудачливого лекаря ждала бы казнь. А в Вавилоне – только руку. Асу знали о рисках. Редко кто из них доживал до старости с целыми конечностями.

Обычно в таких делах звали свидетельствовать жрецов Мардука, но они были все заняты, и вестников послали в Дом Праха.

Убартум отсутствовала – вернее, физически ее тело было на месте, но она сидела с закрытыми глазами, и перед ней на серебряном блюде стояла насыпанная пирамидка чистейшей соли. Шемхет не стала ее тревожить, потому что многие обряды нельзя было прерывать, а такого обряда она не знала и не понимала, можно ли вмешаться.

Айарту еще слишком медленно читала, а молодым жрицам веры пока не было.

Шемхет же была грамотна и знала, как устроено человеческое тело. Поэтому она вызвалась сама и пошла в городской архив, чтобы прочитать все таблички, относящиеся к делу.

Там она провела бо́льшую часть дня. По всему выходило, что писец был прав: асу мог отнять только кисть, но не руку до локтя. Шемхет это чем-то не нравилось, но описание было подробным, как и зарисовка руки, и несколько свидетельств согласовывались между собой. Лишь одно, оставленное асу, отличалось от них, но имелись сомнения в том, когда его написали.

Шемхет решила, что он виновен, а также решила, что сама свидетельствовать не пойдет – она не любила суды. Хоть и приговор выносила бы, конечно, не она. Пусть Айарту идет, ей это будет полезно.

Когда Шемхет вышла из архива, идти во дворец было уже поздновато, хотя и возможно. На улице пахло вечерней свежестью и почему-то гарью. Шемхет поежилась и пожалела, что не взяла шерстяной накидки – весна стояла холодная. «Я устала за день, – сказала она себе, – ничего страшного не случится, если схожу во дворец завтра».

Придя в храм, она обнаружила, что привезли неожиданно много мертвецов, и они были нехороши: оказалось, в южной стороне города вспыхнул пожар. Его еще не потушили, но первые тела уже прибыли. Мертвецкая была полна ими. Убартум, вышедшая к тому времени из своего ритуала, устало переглянулась с Шемхет: кто знает, сколько их будет еще? Тела сложные, надо начинать сейчас.

Они и начали.

Первые – задохнувшиеся в дыму – были еще ничего: они остались целыми, не разрушенными, пахли дымом, и их вытаращенные глаза никак не хотели закрываться.

Потом привезли горелых.

С этими жрицы возились долго. У некоторых не осталось лиц, и их приходилось рисовать на ткани. Потом накладывать на голову, приматывать тонкими полосками – в посмертие нельзя уходить без лица. Но чтобы нарисовать лицо, нужно знать что-то о человеке: мужчина он был или женщина, все ли черты лица у него были целы. Приходилось расспрашивать родственников, а они не всегда могли опознать погоревших. Иногда, впрочем, рисовали так, не спрашивая. Сегодня безлицых отложили на потом. Но родни не было, и Айарту нарисовала несколько лиц – если что, проще будет изменить, чем отрисовывать заново.