Книга Вербы Вавилона, страница 45 – Мария Воробьи

— Да, ну и что же тут такого?

— Ты жрица пресветлой госпожи? – спросила Шемхет. – Так и веди себя, как жрица богини смерти.

— Да что за беда? Я никаких правил не нарушила.

— Нет, – сказала Шемхет зло, – ты не нарушила буквы закона, но нарушила его дух.

— Глупости какие, – неуверенно сказала Айарту. – Буква, дух – ерунда какая. Я же ничего не сделала.

Шемхет остановилась резко и также резко и молча посмотрела на Айарту. Она могла много рассказать. О том, что они, жрицы, должны быть проводниками между мирами, что они должны являть собой пример стойкости и спокойствия перед лицом самых обыденных, ежедневных ужасов – перед лицом прорех, оставляемых смертью. Прорехи следует сшивать, скорбящих следует утешать. Но какое утешение перед лицом вечности сможет предложить такая жрица, как Айарту? Молодое красивое тело, нежные глаза, полные обещаний, – на последнем рубеже этого не ищут. Этим утешаются воины в кабаках, пьяницы на дне бездонных бочек, и все это уходит, как уходят в землю разливы рек, и оставляет лишь пустое чувство сожалений. А боль – боль от такого лишь набирает силу.

В горе надо быть спокойным, в горе надо вести себя с достоинством. Ни она, ни Айарту не выбирали такой судьбы, но раз она им выпала, надо исполнять долг.

Шемхет не знала, как все это сказать, потому что Айарту была иной, совсем иной. Ее словно не коснулась та ужасающая правда жизни, которая очень рано открылась Шемхет, и, сталкиваясь каждый день с болью, смертью и страданием, Айарту еще не отучилась быть легкой и веселой.

— Идем, – сказала Шемхет, и дальнейший путь они проделали в молчании.

Возле Дома Праха Шемхет остановилась, задумалась. Надо идти к Неруд. Надо отнести ей золотой яд во флаконе. Яд, который выгонит ребенка… Нет, нельзя думать о нем как о ребенке. Плод и зелье, которое выгоняет плод.

А если Неруд погибнет от этого зелья? Что будет, если она погибнет? У нее уже большой срок. А ведь это яд. Это настоящий яд.

Шемхет омывала таких женщин. И женщин, что шли к повитухам, грязным бабкам с длинными острыми иглами – тоже. У всех этих женщин на лицах была печать страдания. А на лоне – кровь, очень много крови, иногда даже у порубленных воинов бывает меньше… Если она, Шемхет, принесет сестре яд, который ее убьет, как ей потом с этим жить?

Она тряхнула сурово головой и вошла в Дом Праха, опять не решившись идти во дворец.

Когда Шемхет натирала маслами кожу почившего вельможи, в мертвецкую заглянула Айарту.

— Какой-то мужчина спрашивает о тебе на улице.

— Обо мне? – удивилась Шемхет.

Обычно просители приходили к любой жрице.

— Он не назвал своего имени, но под плащом у него кольчуга, которую носит дворцовая стража. И он один.

Кровь с шумом бросилась к голове Шемхет. Она вдруг оглохла и разомкнула губы, чтобы сказать «ясно». И, кажется, даже сказала, но сама не услышала своего голоса. Айарту тоже что-то сказала и исчезла за дверью.

Шемхет прошла несколько шагов, села на скамью и изо всех сил вцепилась в нее пальцами.

— Что ты медлишь? – строго сказала она самой себе. – Ты всегда знала, что ему сказать. Ты давно решила. Решила тогда, когда он вышел из зала с твоим братом на руках – а вернулся без брата. У тебя нет выбора. Не заставляй его ждать. Ты должна ему хотя бы это. Встань и иди. Иди к нему и скажи, что ты решила! Иди и скажи!