Книга Вербы Вавилона, страница 44 – Мария Воробьи

Шемхет прошлась по кладбищу, поглядывая, как Айарту окуривает повозки от трупного духа. Все у нее получалось ловко и споро, и Шемхет пошла дальше, вглубь. Она была той жрицей, что смотрела за могилами. Обычно кого-то назначали, но Шемхет попросилась сама, как только освоилась немного в Доме Праха.

Она как почувствовала, что эта работа для нее. Она знала все углы кладбища. Долгое время она провела, изучая его план. Глиняная карта была тяжела и закрывала собой весь обеденный стол, но Убартум ничего не говорила Шемхет, когда та занимала все пространство, а пора было обедать – и даже велела привратникам носить план по первому слову Шемхет.

Шемхет не знала, конечно, всех похороненных людей. Но знала в целом, какая семья за какие могилы отвечает. Иногда за могилами ухаживали плохо, и требовалось сделать внушение. Шемхет шла, надев церемониальные одежды – черный наряд, золотые браслеты. Входила в дом. Ее боялись – их, жриц пресветлой госпожи, всегда боялись. Они были слишком близки со смертью.

Перед ней расстилали богатый ковер, и она проходила за стол. Ее усаживали на красное место, где обычно сидел глава семьи, хозяин. Выносилось лучшее, что было в доме, на лучшей посуде. Все это ставилось перед Шемхет, перед одной Шемхет. Жители дома стояли полукругом, молча, не садясь.

Шемхет могла немного поесть, но могла и отодвинуть тарелку, если считала, что семья сильно виновата перед своими мертвыми.

Когда – поев или не тронув еды – она отодвигала тарелку, хозяин дома витиевато и вежливо спрашивал ее, зачем она пришла.

Она отвечала им, что они забыли свой долг, свою кровь, и если так будет продолжаться, то на них разгневается не только она, земная жрица, но и сама пресветлая госпожа Эрешкигаль. Велела принести жертву богине, сжечь на алтаре в Доме Праха пшено, побеги хмеля или шерсть. Щедро накормить мертвых. И срок давала им: один месяц, от луны до луны. Ходила потом на кладбище, проверяла.

Если не исправляли – накладывала на них суровое покаяние: обязанность приносить большую жертву каждый месяц, читать особые заклинания на закате, отрабатывать повинность на полях, принадлежащих храму.

И в третий раз, говорят, иногда приходили жрицы. Но Шемхет не доводилось.

Шемхет оглянулась, и Айарту помахала ей рукой – да как можно быть такой легкомысленной? Хотя она была одного возраста с Шемхет, жреческого достоинства в ней было мало, все больше детского чего-то или плотского – вон, стражники на нее с интересом смотрят, даром что она вся в черном.

— Идем, – сказала сухо Шемхет, еще суше, чем обычно, и Айарту последовала за ней.

Их повезли на одной из повозок, Айарту все переглядывалась с возницей. Они почти ничего не говорили, но улыбались друг другу.

Шемхет, как только они въехали в город, сказала:

— Остановите. Отсюда мы пойдем пешком.

Айарту удивилась, но Шемхет потянула ее за руку, и видимо, лицо ее было настолько суровым, что она не посмела возражать. Возница тоже посуровел и быстро тронулся.

Шемхет еще не решила, затевать ли разговор с Айарту, но та сама воскликнула с обидой:

— И зачем ты его прогнала? Добрались бы с ветерком!

Шемхет двинулась вперед, взвинченная, злая, и сказала сквозь зубы:

— Затем, что ты много ему улыбалась.

Айарту остановилась на мгновение, а потом догнала Шемхет и спросила: