Книга Сезон непрочитанных писем, страница 62 – Татьяна Ганская

— Но уже поздно, — сказала она, взглянув на часы. — В такое время не ходят по кладбищам. Завтра. Я пойду туда завтра.

— Мы пойдем, — добавил Эрик утвердительно.

Он больше ничего не сказал. И она вдруг почувствовала, что тишина между ними больше не гнетущая — она согревающая. В ней было что-то вроде доверия. Надежды. И предвкушения ответа.

* * *

Первый снег шёл всю ночь, тихий, липкий, будто кто-то старательно застилал землю покрывалом, не желая оставлять ни единого пустого клочка. Когда Марта проснулась, за окнами уже царила белая безмолвная тишина — город будто замер, укутанный в мягкое одеяло, хоть была ещё календарная осень. Ещё до рассвета она почувствовала: сегодня будет особенный день. День, когда всё должно проясниться — или окончательно запутаться.

Эрик ждал её у подъезда с двумя высокими картонными стаканчиками горячего кофе в руках — одно для неё, как всегда, без палочки для сахара. Он ничего не спрашивал, просто протянул стакан и с лёгкой улыбкой кивнул в сторону припорошенного тротуара. Шли, молча, как старые друзья, давно договорившиеся обо всём, что могли бы сказать. Иногда молчание может быть самым тёплым видом разговора.

Кладбище встретило их тишиной, какой не встретил бы даже лес. Ни птиц, ни скрипа веток, ни шагов других посетителей. Снег не просто лежал. Он облепил всё: ветви деревьев, ограды, надгробия, кресты. Всё вокруг стало округлым, мягким, почти нереальным. Даже каменные ангелы, покрытые снежными капюшонами, казались не скульптурами, а живыми — замершими в покое и печали.

— Как найти хоть что-то в этом белом море? — выдохнула Марта, сжимая шарф у лица, когда снег упал с ветки и засыпал ей воротник. Эрик не ответил, только уверенно свернул в одну из боковых аллей, словно знал, куда идти. На самом деле нет, не знал. Просто не хотел, чтобы она чувствовала отчаяние раньше времени.

Они шли уже больше получаса, оглядывая каждую табличку, стирая кое-где с памятников мокрый снег перчатками, порой, не чувствуя пальцев. В какой-то момент Марта остановилась и медленно села на лавку у главной аллеи — та утопала в снегу почти по сиденье. Она не жаловалась, просто тяжело выдохнула и посмотрела в небо, серое, будто затянутое ватой.

— Может, это только мое больное воображение подбрасывает нам такие идеи? Надо ещё раз пройти тот же путь, что и я в тот день…

Эрик сел рядом. Он был таким живым, тёплым, настоящим. И она всё больше чувствовала, как сильно прошлое отравляет её настоящее — и не даёт быть здесь и сейчас. Она закрыла глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Не к памяти, а к себе. Потом резко встала и решительно пошла дальше, вглубь, туда, где памятники были старше, таблички темнее, а снег ещё не успели тронуть даже редкие посетители.

Они свернули за угол, и аллея будто изменилась. Здесь было ещё тише. Памятники стояли плотнее, теснее, словно старые книги на полке, которые никто давно не брал в руки. На многих — почти выцветшие имена, потускневшие даты, завитки мха под снегом. Казалось, здесь всё застыло не только в снегу, но и во времени.

Марта всё чаще наклонялась, оттирая перчаткой таблички, вглядываясь в надписи — будто искала не просто имя, а ответ. Где он? Остались ли от него в этой жизни хоть какие следы, кроме этих писем и боли, разлитой по ним?