Книга Сезон непрочитанных писем, страница 95 – Татьяна Ганская

«Хорошо, что не цветы, — подумала она. — Ещё не хватало стоять в этом коридоре с охапкой нелепых алых роз, как в плохой мелодраме. Какое счастье, что он не дошёл до этой пошлости».

— Проходи, — сказала она и кивнула на комнату.

Муж молча прошёл, оглядываясь на стены, словно пришёл в художественный музей. Марта не пошла за ним, а направилась на кухню, к плите.

— Я сейчас сделаю что-нибудь… к печенью. Что ты хочешь?

— Что угодно, — отозвался он из комнаты.

На самом деле ей ничего не хотелось. Ни кофе, ни чая, ни даже этого печенья. Она просто тянула время. Машинально наполняла ёмкость водой, включала плиту, доставала кружки, открывала шкаф… Каждое действие как репетиция спокойствия, которого у неё внутри не было.

А он в это время что-то говорил. Про погоду, про рождественские огни на улице, про толпу туристов на площади у собора. Светская болтовня. Мягкий голос, доброжелательный тон. Он старался быть лёгким и непринуждённым, как будто этот визит — обычное дело.

Но Марта слышала его вполуха. Её мысли были где-то в стороне. Между плитой и чашками, между страхом и решимостью. Сегодня она должна будет сказать ему «да» или «нет». И от её ответа изменится не только вечер, но и вся её последующая жизнь.

Марта открыла дверцу верхнего шкафа, машинально достала банку с кофе, отмерила пару ложек и насыпала в турку. Всё происходило точно в каком-то замедленном сне. Она не чувствовала ни веса предметов, ни тепла света над раковиной. Только слабое гудение в ушах и пульсацию в висках. В голове крутилась одна мысль: ещё немного времени. Она отчаянно искала любую возможность оттянуть момент разговора. Хотя какой разговор? Что она ему скажет?

Из комнаты донеслось шарканье и звук, с которым кто-то устраивается в кресле. Муж, конечно. Пакет с печеньем, его беспечная, почти весёлая интонация — всё это отдавало каким-то странным диссонансом, будто он находился в другой реальности, где всё шло как надо. Он негромко окликнул её.

Марта даже не поняла сути вопроса и ответила что-то невнятное. Она стояла перед плитой, не включая её, держа турку в руке, но не двигаясь. На душе — серый, липкий холод. Её губы чуть дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но не смогла.

Она не обернулась, не посмотрела на него. Удерживала себя в этом кухонном укрытии, как в последней зоне безопасности. Ей хотелось исчезнуть, выскользнуть из этой сцены, как пар из носика чайника.

Он снова заговорил, теперь уже рассказывая про витрину, украшенную фонариками, про какую-то смешную девушку в шапке с оленьими рожками, которая продавала глинтвейн и настойчиво предлагала ему бесплатную дегустацию. Говорил добродушно, почти по-домашнему. Он явно пытался создать иллюзию нормальности.

Но для неё всё звучало как фон. Она не улавливала слов, только интонации. Он не спрашивал, как она себя чувствует. Не касался главного. Возможно, и не хотел. А может, тоже просто оттягивал — ведь и для него сейчас на кону стояло слишком многое. Марта смотрела в окно. Над белыми крышами домов виднелся серебристый отсвет луны, но её самой из окон видно не было, в стекле отражалась лишь её собственная отстранённая тень. Всё внутри неё было напряжено — и тело, и разум. Эта ночь, как тетива, была натянута до предела. И вот-вот могла сорваться.