Книга Сезон непрочитанных писем, страница 92 – Татьяна Ганская

Снова — музыка. Пластинка. Повтор. Повтор. Повтор. Одна и та же фраза, теперь уже почти выкриком, с болью в голосе. Как будто дом сам поёт, сам плачет.

Всё начало пульсировать странной жизнью. Словно дом дышал. С каждым её страхом — чуть громче. С каждой её мыслью — чуть теснее. Она побежала обратно, к дверям, к окнам, к любой щели — но выхода не было. Всё заперто.

— Отдашь тень — выйдешь… — шептало пространство. Не голос, не слова — ощущение. Внутренний холод.

Марта металась. Она не знала, что значит — «отдать тень». Это аллегория? Это решение? Нужно забыть прошлое, отпустить, предать? Или принять себя? Или, наоборот, отказаться от себя?

Она упала на колени перед дверью, сжала кулаки, ударила по холодному дереву. Снова. И снова. Боль была настоящей. Кончики пальцев онемели. Слёзы хлынули. Она закричала — громко, отчаянно, точно от этого зависело всё.

И вдруг — тишина. Музыка оборвалась. Дом затаил дыхание. Мгновение абсолютной пустоты. И в этом вакууме — её собственный крик, будто эхом отражённый от стен, ворвался ей в уши и пронзил сердце.

Марта проснулась. Она резко села на кровати, словно кто-то позвал её по имени. Но в комнате было тихо. Только свет луны разливался по полу, как вода, пробившаяся в трещину. Она сразу поняла, что уснула в одежде. Ощущение липкой ткани на коже было неприятным, и влага — то ли пот, то ли остатки сна — будто приковывала её к реальности.

Грудь сдавило тяжёлым комом — не боль, но тревога, словно кто-то оставил в ней замёрзшее семечко страха. Сердце билось медленно, но звонко. За окном была ночь. Та глубокая, бесшумная, когда не видно ни машин, ни прохожих. Когда даже ветер, кажется, уходит спать. Мир пуст. Только луна — почти полная, безразличная — заглядывала в окно, освещая белым светом подоконник, одеяло, её босые ступни.

Марта встала, подошла к окну, осторожно отодвинула штору, будто боялась, что увидит нечто страшное. Но за ней был всё тот же город — холодный, каменный, белый. Никаких чудищ, никаких теней. Только крыши домов и лунный блеск на стеклах. Но этого хватало, чтобы внутри всё сжалось.

Она тронула рукой холодное стекло, и только тогда заметила, как дрожит. Не от холода. От неуверенности. От предчувствия. От сна, который всё ещё не ушёл. Он будто прилип к ней, как мокрое пальто, которое не снять, не вытряхнуть.

Её мысли метались, как птицы, попавшие в тесную комнату: беспорядочные, острые, с рваными крыльями. Что-то внутри неё говорило: «Не спи!». Как предупреждение. Как страх перед возвращением в тёмный дом, в тень, которая уже не кажется аллегорией. Но тело не слушалось. Оно устало. Оно просило покоя.

Марта медленно задёрнула шторы, оставляя луну по ту сторону. Свет её больше не падал в комнату. Она включила настольную лампу у кровати, приглушённый янтарный свет рассыпался по стенам, добавляя уюта и тепла. Тело начало отпускать, веки тяжело опустились.

Она легла обратно, натянула на себя одеяло, почти как защитный щит, и, прижав подушку к лицу, шепнула:

— Только бы не туда…

Но сон всё равно вернулся. На этот раз другой.

Она увидела себя, стоящей у окна, на руках у неё младенец. Он смеётся, крепко держит её за палец, и в его смехе — такая радость, такая ясность, будто всё сложилось, всё случилось правильно. В груди у Марты — свет. Она мать. И это не вызывает ни страха, ни боли. Только ощущение полноты. Внутреннее «да».