Книга Сезон непрочитанных писем, страница 89 – Татьяна Ганская

А теперь вот сидит перед ней человек, с которым у неё была история. Длинная, с морщинами на углах глаз и рубцами на сердце. И он предлагает ей ещё одну страницу.

И эта страница зовёт — не голосом, а тиканьем её биологических часов.

Марта встала, не глядя на него, и медленно подошла к окну. На стекле от её дыхания выступила лёгкая изморось, и город за окном на мгновение стал размытым, будто нарисованным акварелью. Снегопад усилился. Белые хлопья кружились за стеклом так же, как мысли в её голове — без начала и без конца, без направления, просто в хаотичном, выматывающем танце.

— Ты понимаешь, — сказала она после долгой паузы, — что нельзя взять и начать заново, как будто ничего не было?

Он подошёл ближе, но не дотрагивался. Просто стоял рядом. В его взгляде — терпение и надежда. В слишком выверенных пропорциях, чтобы казаться спонтанными.

— Понимаю. Но я готов попробовать. И прошу тебя — попробуй тоже.

Марта не ответила. Внутри неё всё звенело. В груди гулко отдавалось одно только слово — «ребёнок». Оно звучало не как радость, не как мечта, не как шанс. Оно звучало как тяжёлый колокол, напоминающий: сейчас или никогда.

Парадокс в том, что, когда она была замужем, она надеялась. Потом — боялась. А теперь, когда она почти выкарабкалась и нащупала собственный голос, ей снова подкинули вопрос, от которого не отвертишься.

Может ли человек, однажды предавший, стать отцом её ребёнка?

А может ли человек, который боится быть с ней по-настоящему, как Эрик, быть отцом вообще?

Судьба поставила перед ней выбор, в котором не было правильного ответа. Каждый вёл по своему пути, но оба эти пути вели в неизвестность. Жизнь и выбор. Всегда выбор.

Она вздохнула, глубоко, будто хотела набраться сил.

— Мне нужно время, — сказала она наконец. — Завтра. Приходи завтра.

Он кивнул, не настаивая.

Марта провожала его до двери молча. На пороге он обернулся, и в его взгляде была почти детская мольба. Но она уже отвернулась, чтобы только не смотреть ему в глаза. Он ушёл, не хлопнув дверью.

А она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Снег всё шёл, укутывая город, как молчание укутывает непроговорённые чувства.

Марта сидела на краю дивана, прижав локти к коленям, и сжимала в руках старую рамку. Это фото она нашла среди бабушкиных вещей ещё в начале осени, но только теперь, после всего, что произошло, оно притянуло её взгляд с особенной силой. Она поставила его на крышку фортепиано — как маяк, как символ, как напоминание. А сегодня, после этого странного, выматывающего визита мужа, она взяла снимок в руки и не могла оторваться от него.

На фотографии было лето. Мягкий, расфокусированный свет. Её мама — совсем ещё кроха, может, двух лет от роду, в белой панаме, сидит на коленях у отца (дедушки Марты) в форме морского офицера. У его ног на траве — бабушка, молодая, красивая, в летнем белом платье. Все чуть заметно улыбаются. Снимок почти выцвел, но свет в нём сохранился — густой, летний, как мёд. На этом фото всё было иначе: время текло медленнее, трава казалась гуще, и никто не знал о предательстве, утрате, сомнениях, которые однажды придут в их дом.

Марта долго смотрела на снимок, не мигая. В этом кадре было всё, чего она больше не могла коснуться. В нём была семья — простая, неидеальная, но настоящая. Та, которую она потеряла и теперь пытается построить заново, но не знает, с кем и как.