Книга Сезон непрочитанных писем, страница 88 – Татьяна Ганская

И всё-таки в ней было что-то… несломленное, что цеплялось за идею семьи, как за последнюю сухую ветку посреди снежной бури. Может, это называется традиция? Она знала, каково это — быть одной. Не просто одной в квартире, а во всём мире. И мысль о том, что, у неё ещё есть шанс на тепло — пусть даже откуда она его совсем не ждала — больно, но притягивала.

Но и страх был рядом. Страх сделать неверный шаг. Страх снова поверить. Довериться. Она так долго собирала себя по частям, день за днём, фраза за фразой, взгляд за взглядом. И теперь стояла перед выбором: кому отдать себя?

Эрик… Он будто маяк — неблизко, но видно. И свет от него мягкий. Не зовущий, но разрешающий. À муж — рядом. Он говорит громко, он требует. Он словно ветер, распахнувший окно в ту ночь, когда Марта думала, что всё у неё уже под контролем.

Она устала. От неопределённости. От борьбы с собой. От ожидания.

Молчание тянулось, и казалось, оно уже сказало больше, чем любые слова. Она чувствовала вопрошающий взгляд мужа, но не отвечала. Просто сидела. Смотрела в окно, где сугробы медленно превращались в стеклянные отражения уличных фонарей.

И вдруг поняла: да, она должна решать. Но не сейчас. Не под давлением. Не здесь.

И в этот момент он заговорил. Низко, спокойно. Словно вбивая последний клин в её хрупкое равновесие:

— Я всё обдумал, Марта. Я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Наш ребёнок.

Слова ударили в грудь, как внезапный залп пушки. Она совсем не ожидала. Этого — точно.

— Я хочу, чтобы у нас был ребёнок, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Как будто он произнёс не слова, а выстрелил с глушителем. Никакой экспрессии, никакого намёка на театральность. И от этого стало только страшнее.

Марта подняла взгляд. Несколько секунд просто смотрела сквозь него, не в силах осознать, что он сказал. Лицо мужа было спокойным, даже слишком, как у человека, который долго репетировал речь перед зеркалом. Только глаза выдавали напряжение.

— Ты… — начала она, но голос её тут же предательски дрогнул. — Ты серьёзно?

Он кивнул. Медленно. Почти торжественно.

— Я долго думал. Может, слишком долго. И теперь знаю: хочу, чтобы ты стала матерью. Моего ребёнка.

Её качнуло. Будто почва под ногами сделала резкий поворот. Она отвела взгляд, пытаясь хоть за что-то зацепиться — взглядом, мыслями, хоть чем-то. На подоконнике стоял пустой стакан с засохшей веточкой розмарина. Она вспоминала, как сажала его осенью в надежде, что зелень приживётся. Он погиб, потому что Марта забывала поливать его.

Может, это и есть её жизнь? Всё, что требует ухода, тепла, веры, умирает.

А теперь он говорит о ребёнке.

Тот человек, который ещё год назад не мог спокойно пройти мимо плачущего младенца и не вздрогнуть от отвращения.

— Почему ты вдруг передумал? — спросила она едва слышно. — Это ведь… Ты всегда был категорически против.

— Потому что понял, как много потерял, Марта. И как много могу ещё потерять, — он сел ближе, почти обнял её взглядом. — Я больше не хочу жить только для себя. Я хочу жить для кого-то. Для нас. Для того, кто мог бы стать продолжением нас.

Слова были красивыми. До боли. До тошноты. До жгучего страха внутри.

А если он говорит правду? А если это действительно — возможность? Последняя?

Она почувствовала, как сжимается грудь. Воздуха стало мало. И стало страшно. Страшно от того, что этот разговор невозможен с Эриком. Что с ним она даже не заговаривала о будущем так далеко. Не потому, что не хотела — а потому, что боялась. Не знала, как. Не знала, можно ли.