Книга Прости меня, отец, страница 91 – Катерина Сент-Клер

После того, как он выволок ее из церкви и причинил ей боль на парковке, ему хватило духу извиниться передо мной, будто бы это могло отменить нанесенные раны. Он поклялся, что больше не прикоснется к ней, что оставит наказания мне, как будто бы от этого станет лучше.

Так что я порезал ему шины. Это было единственное, что я мог сделать, чтобы выразить гнев, кипящий во мне, единственный способ, которым я мог заставить его заплатить, не выдавая себя. Но этого было недостаточно. Ничто не кажется достаточным, когда я вижу порезы на ее руках, свежие и неровные, свидетельство боли, которую она перенесла. И все, о чем я могу думать – о том, что я подвел ее.

В ту же минуту, когда я увидел кровь на его ключах от машины, я понял, что должен уйти – мне пришлось заставить себя уйти прежде, чем весь приход увидит, как я убиваю человека средь бела дня. Желание разорвать его было почти невыносимым, но я смог удержаться, пусть и с трудом.

С тех пор мой телефон молчал. Мои простыни еще сохраняли ее призрачный аромат, жестокое напоминание о том, что я потерял. Даже сейчас, сидя здесь, я не перестаю думать, сколько времени в итоге Лука провел с ней. Желание посмотреть, что с ней, усиливается с каждой минутой. Я хочу убедиться, что она отправится домой со своей вечерней смены в безопасности, хочу знать, что она в порядке, но я остаюсь на месте, борясь с собственными демонами.

Каждую ночь я паркуюсь рядом с ее домом, осторожно соблюдая дистанцию. Я внимательно наблюдаю, готовый вмешаться, как только что-то пойдет не так. Это добровольное бдение – извращенное наказание, но только оно не дает мне сойти с ума. Дать ранить ее на моих глазах – хуже, чем любой грех, который я мог бы совершить. Это предательство всего, что я клялся защищать – хуже, чем служба самому дьяволу.

Покаяние не приносит облегчения. Молитвы, которые когда-то приносили покой, теперь только подкармливают вину. В своей жизни я совершил много ошибок, но ни одна не была такой огромной, как та, что я совершил во вторник.

Я бросаю взгляд вниз, на подробный план перед собой – набросок отмщения, который я дорабатывал с тех пор, как Дэвид Фолкнер поднял на нее свою грязную руку. Мои демоны, которых он выпустил на волю, рыскают по тому самому месту, где стою я, превращая собор в нечто, далекое от святости. Они шепчут мне, уговаривая сделать то, что должно.

Я хочу видеть, как все они сгорят. Я хочу увидеть, как это место, этот извращенный культ, поглотит пламя – и она будет рядом со мной, свободная от оков, которые сдерживают нас обоих.

— Роман, – зовет отец Зои, прерывая мою мрачную фантазию. Моя рука движется быстро, пряча бумагу, пока я бегло осматриваю его, пытаясь подавить раздражение в себе.

— Я Сет, кажется, нас толком и не познакомили, – он протягивает мне руку с натужной улыбкой.

— Действительно, – бормочу я, осматривая храм в поисках какого угодно знака присутствия других членов этого проклятого культа, надеясь найти что-то – что угодно, – что отвлечет меня от желчи, подступающей к горлу.

— Первое собрание? – спрашивает он, пытаясь завязать разговор, его тон искренний, но раздражающий.

— Да. Это так заметно? – отвечаю я с напряженной улыбкой и выдавливаю смешок, который звучит так же пусто, как и ощущается. Он нервно хмыкает в ответ, явно обеспокоенный моим поведением.