Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 346 – Ксения Соболева

Когда двери Совета закрылись, зал ещё долго не двигался.

Потом Нира подошла ко мне первая.

Не сказала ничего. Просто встала рядом.

Потом Эйрик.

Потом Тарен с папкой.

Потом несколько кадетов из команды полигона.

Гравен подошёл последним. Лицо у него было каменное.

— Его увезут в верхний изолятор Совета, — сказал он тихо. — Не академический. Я не смогу пройти туда мечом.

— И не надо, — сказала я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты уверена?

Нет.

Конечно, нет.

Внутри всё кричало: спасай. Беги. Ломай. Поднимай кровь. Он в браслете, он один, он в руках тех, кто кормил сердце страхом и называл убийства очищением. Как можно не спасать? Как можно стоять, когда человека, который наконец выбрал не стены, а правду, ведут в клетку? Как можно выполнить его просьбу, если просьба означает оставить его там?

Но я снова слышала: «Не спасай меня. Открой печати».

Каэль знал, что говорит. И я знала.

Если главный зал печатей содержит доказательство старого переворота, если именно там спрятан корень власти Совета, то спасать нужно не одного человека из одной клетки. Нужно открыть то, из-за чего строились все клетки. Иначе мы будем бегать от ареста к аресту, от браслета к браслету, от похищения к суду, пока они не измотают всех.

Я подняла глаза к пустой седьмой нише.

Теперь я видела, что тёмная трещина после попытки Сарвена стала шире. Не намного. Но достаточно.

— Уверена, — сказала я. — Мы открываем печати.

Лиор тихо выдохнула.

— Сегодня?

— Нет. Сегодня мы готовим тех, кто пойдёт. Завтра Совет попытается запечатать меня официально. Значит, до завтра главный зал должен увидеть нас первой.

— Нас? — спросил Тарен.

Я посмотрела на него, на Ниру, Эйрика, Гравена, Лиор, на тех, кто остался рядом после ареста ректора.

— Да. Нас. Команда позорницы ещё не распущена.

Нира впервые за всё утро улыбнулась. Бледно, но упрямо.

Гравен хмыкнул.

— Каэль выбрал плохой день для ареста. Теперь некому запрещать тебе делать глупости.

— Он и не должен был.

— Верно, — сказал мастер. — Значит, будем делать умные глупости.

Позже, в каморке, куда меня всё же проводили не как заключённую, а как человека, за которым теперь слишком многие смотрели, я открыла лист с клятвами. Рука долго не двигалась. Перед глазами стоял Главный зал: Каэль на возвышении, арбитры, браслет, толпа, его лицо, его короткая улыбка перед тем, как его увели.

Я написала:

«Сегодня Совет арестовал Каэля Арденна в Главном зале, там же, где когда-то унижали Лиану Вейр. Обвинения: измена, сокрытие моей крови, связь со мной, препятствие Совету. Они хотели, чтобы я бросилась спасать его и стала доказательством их лжи».

Чернила дрожали.

Я продолжила:

«Каэль сказал: “Не спасай меня. Открой печати”. Это больнее любой просьбы о спасении. Он понял, что его клетка — только часть большой. Я тоже должна понять».

Потом ниже:

«Я не оставляю его. Я иду к двери, ради которой его забрали. Если главный зал печатей хранит правду о Морвэйнах, Совете и всех мёртвых, я открою его. Не как чужая невеста, не как подопечная Арденнов, не как опасная кровь. Как та, кто знает своё имя».

Я положила перо.

В зеркале проступила прежняя Лиана. Рядом — Мариэль. На миг мне показалось, что за ними стоит ещё кто-то: силуэт женщины с прямой спиной, возможно Элиара, не сгоревшая в хрониках. Они не утешали. Не обещали, что всё получится. Просто стояли.