Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 348 – Ксения Соболева

Лист сорвали через десять минут.

Через пятнадцать появились три новых.

К утру подобные листы были уже не только в алом крыле. Их клеили у лестниц, у учебных залов, у входа в библиотеку, у столовой. Формулировки различались, смысл был один: меня нужно выдать Совету. Запечатать магию. Изолировать. Проверить. Передать под опеку. Вернуть домам контроль над кровью, пока «мятежный отклик» не разрушил академию окончательно. Кто-то требовал восстановить право дома Роан на брачное закрепление, потому что «женщина спорной крови без родового надзора опасна для всех». Кто-то, более осторожный, писал о необходимости «нейтральной комиссии». Но я уже знала цену нейтральности. В устах тех, кто боялся моей крови, нейтральность означала: пусть решают те, кто веками убивал таких, как я.

Ответ пришёл не сразу.

И именно поэтому оказался сильнее.

Сначала кто-то из низших кадетов написал под одним из высокородных требований короткую фразу: «Команда семнадцать вывела наших из огня». Рядом появилась вторая рука: «Лиана Вейр не убила никого. Сердце полигона помнит убийц». Потом третья: «Если её запечатают, кто следующий?» Ещё ниже, кривым почерком: «Нара Вельс не была несчастным случаем». К обеду стены начали превращаться в спор. Высокородные клеили новые листы — низшие писали поверх. Кто-то срывал — кто-то переписывал снова. В коридоре перед старым архивом я увидела целую строку имён: Нара, Ильда, Мартен, Сай, Белла, Рин. Не все они были из найденных нами дел. Некоторые имена, вероятно, принесли сами кадеты — братья, сёстры, друзья, соседки по комнатам, исчезнувшие «по болезни», переведённые «из-за нестабильности», погибшие «на тренировке». Академия, которую учили молчать, вдруг начала вспоминать вслух.

Это пугало больше, чем радовало.

Потому что память — тоже огонь. Если его не направить, он сжигает и виновных, и тех, кто просто стоял рядом.

В столовой первая стычка произошла ещё до полудня. Один из Роановских сторонников, высокий кадет с алой лентой на рукаве, сказал Нире, что ей лучше не ходить за «мятежной полукровкой», если она не хочет закончить в той же камере. Нира не ответила. Ираса ответила за неё — опрокинула на него кувшин с горячим отваром. Не смертельно, но достаточно выразительно. Началась давка. Эйрик, оказавшийся рядом, поставил между группами стол так спокойно, будто всю жизнь занимался именно перестановкой мебели для предотвращения гражданских войн. Гравен появился через минуту и сказал, что следующий, кто произнесёт слово «мятежная» в адрес кадетки без доказательств, будет лично изучать, насколько прочен пол столовой. Стычку остановили. Но после неё стало ясно: дело больше не только во мне.

Лиор сказала это прямо.

Мы собрались в лекарском крыле вечером, когда первые волны шёпота, угроз и самодельных листов уже прокатились по академии. Присутствовали те, кто за последние дни стал моим кругом — не официальным, не родовым, не признанным Советом, но куда более настоящим, чем большинство гербовых союзов. Лиор стояла у окна с чашкой крепкого настоя, который сама же отказалась пить, потому что «кому-то в этой комнате нужен ясный ум, а не травяная видимость спокойствия». Гравен сидел у двери, меч рядом, лицо хмурое. Тарен разложил на столе карты нижних уровней, старые схемы главного зала печатей, копии памяти сердца и списки тех, кого можно было считать свидетелями. Нира сидела на подоконнике, укрыв плечи лекарским платком. Ираса стояла рядом с ней. Эйрик опирался на стену, молчаливый и внимательный. Дейн пришла позже, принесла кристаллы фиксации и выглядела так, будто за сутки постарела на несколько лет, но всё равно не собиралась отступать.