Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 347 – Ксения Соболева

Я коснулась родового знака под ребром.

— Откроем, — сказала я тихо.

И где-то глубоко под академией главный зал печатей ответил гулом, похожим на далёкий удар огромного сердца.

Глава 40. Академия выбирает сторону

После ареста Каэля академия не взорвалась. Это было бы проще, честнее и, пожалуй, даже милосерднее. Взрыв хотя бы не притворяется порядком. Он рушит стены, выбивает стёкла, заставляет людей кричать, бежать, принимать решения телом раньше, чем разум успеет придумать оправдание трусости. Но Академия драконьей крови была слишком старой, слишком многослойной и слишком хорошо обученной выживанию, чтобы позволить себе прямой взрыв. Она раскалывалась иначе: медленно, со скрипом, с шёпотом за закрытыми дверями, с внезапно пустеющими коридорами, с группами кадетов, которые переставали смешиваться между собой, с преподавателями, опускающими глаза при встрече друг с другом, потому что каждый уже начинал понимать — нейтрального места больше нет, просто ещё не все решились признать, где стоят.

Главный зал опустел, но его приговор продолжал звучать в стенах. Каэля увели, и вместе с ним будто вынесли из академии последнюю иллюзию, что власть Совета крови можно остановить одной ректорской печатью, одним правильным протоколом, одним ледяным «нет». Я знала: он жив. Гравен сумел выяснить, что его поместили в верхний изолятор Совета, не подземный и не академический, а временно развёрнутый в старом административном крыле, куда теперь не пускали даже преподавателей без разрешения арбитров. Жив — это слово стало слишком маленьким для облегчения. Жив, но в браслете. Жив, но без доступа к печатям. Жив, но в руках людей, которые годами кормили драконье сердце страхом детей и называли убийства очищением линий. Жив, но его арест теперь висел над каждым моим шагом как нож: стоит мне сорваться, и Совет скажет, что был прав. Стоит мне броситься спасать его, и они получат доказательство личной связи, влияния, опасной привязанности, всего того, чем хотели испачкать его выбор.

«Не спасай меня. Открой печати».

Я повторяла эти слова про себя столько раз, что они перестали быть фразой и стали чем-то вроде внутреннего ожога. Они болели не меньше, но уже держали форму. Я ненавидела их. И одновременно цеплялась за них, потому что без них меня разорвало бы между яростью и страхом. Каэль, кажется, впервые попросил меня не о том, чтобы остаться в безопасности, не о том, чтобы довериться его защите, не о том, чтобы ждать. Он попросил сделать то, что могла сделать только я. Не потому, что я сильнее всех. Не потому, что я наследница какой-то красивой легенды. А потому что моя кровь, кровь прежней Лианы, кровь Мариэль и, возможно, Элиары, была связана с той дверью, у которой всё началось задолго до моего появления на холодном полу Главного зала.

Но до двери ещё нужно было дойти.

Академия между тем выбирала сторону.

Первыми открыто выступили высокородные. Не все — нет. Некоторые ещё молчали, взвешивая, куда качнётся власть, а некоторые, особенно те, кого наша команда вытащила с полигона, держались в странной, мучительной тишине, будто благодарность и воспитанная лояльность к домам сцепились в них зубами. Но громкие были именно высокородные. Дом Роан, конечно, не упустил возможности. Уже к вечеру в алом крыле появились листы с требованием немедленно передать Лиану Вейр Совету крови «для предотвращения дальнейшего разложения академического порядка». Под требованием стояли подписи молодых представителей нескольких домов, а ниже, чуть другим почерком, кто-то добавил: «Ректор Арденн пал из-за связи с мятежной кровью». Ещё ниже — грязнее: «Позорница не должна выбирать ректоров».