Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 57 – Ксения Соболева

— До моего распоряжения никто, кроме меня, не имеет доступа к записям, - сказал он. - Магистр Дейн, вы составите отчёт о техническом повреждении ритуального сосуда без описания визуального отклика кадетки Вейр. Формулировка: «нестандартная реакция на фоне ранее выявленного магического истощения и возможного повреждения контура». Чашу закрыть. Кафедру оповестить о проверке оборудования. Имена свидетелей не указывать.

Прекрасно. Не ложь. Хуже. Такая правда, из которой вынули сердце.

— Ваша светлость, - осторожно сказала Дейн, - если Совет крови запросит предметный протокол-

— Совет крови не запросит протокол, если кафедра не даст повода.

— Но леди Роан была в зале.

— Я заметил.

— Дом Роан имеет представителей в попечительском совете. Они могут узнать.

— Тогда, магистр, вам стоит позаботиться, чтобы официальная версия была безупречной.

Она склонила голову. Побеждённая, но не убеждённая. Когда она вышла вместе с секретарём, унося опечатанную чашу под временным покровом, я осталась с Каэлем в пустом зале. И только тогда позволила себе выдохнуть чуть глубже. Напрасно. Рёбра тут же напомнили, что свобода дыхания - тоже привилегия, временно одолженная магией лекаря.

Каэль стоял рядом с центром круга, держа мешочек с кристаллами. На лице его снова была та закрытая, каменная собранность, которая раздражала почти физически. После всего, что произошло, мне хотелось хотя бы одного честного человеческого вопроса. Например: «Вы ранены?» или «Вы сами понимаете, что случилось?» или, на худой конец, «Какого дракона вы сделали с чашей?» Но он молчал, и я уже знала этот тип молчания. В нём рождались решения без моего участия.

— Даже не думайте, - сказала я.

Он поднял глаза.

— О чём?

— О браслетах. Изоляции. Специальной комнате. Временном надзоре. Новом клейме с формулировкой «слишком интересная, чтобы ходить без ошейника».

— Вы ещё не знаете, что я думаю.

— Зато начинаю узнавать стиль местных решений.

Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы я не могла обвинить его в попытке напугать прикосновением.

— Вы понимаете, что сегодня произошло?

— Чаша треснула. Все испугались. Вы украли записи.

— Я изъял записи.

— Да, это, конечно, совсем другое слово. Более ректорское.

— Я спас вас от Совета крови.

— Не надо так быстро записывать контроль в спасение. Я уже слышала эту мелодию.

Его глаза сузились.

— Если бы полная запись вашего отклика попала в предметный архив, к вечеру о ней знали бы люди, которые не стали бы разговаривать с вами в учебном зале. Они бы забрали вас из академии под предлогом проверки происхождения. Вас заперли бы в родовой лаборатории, и там ваши вопросы о законности никого бы не впечатлили.

Я почувствовала холод вдоль позвоночника. Он говорил слишком спокойно, чтобы это звучало как преувеличение. И слишком конкретно, чтобы быть общим запугиванием.

— Откуда вы знаете?

— Потому что видел, как это делают.

Тень прошла между нами. Не буквальная, нет. Но в его голосе впервые появилась усталость, настолько старая и глубокая, что на миг я почти увидела за ним не ледяного ректора, а человека, который слишком давно стоит перед закрытыми дверями и слышит из-за них то, о чём потом не пишут в протоколах. Почти. Я не собиралась отдавать ему доверие за одну трещину в голосе.