Книга Позорница ректора академии драконьей крови, страница 68 – Ксения Соболева

«Мне кажется, меня не просто ненавидят. Меня ждут. Это глупо. Кого могут ждать во мне?»

Я медленно опустила дневник.

Вот она. Не просто девочка, влюблённая в ректора. Не просто объект травли. Не просто «мёртвая дурочка», как я назвала её в раздражении и боли. Она почти дошла. Почти увидела, что вокруг неё не случайные насмешки, а линии одной сети. Мать без дела. Седьмая ветвь. Старые книги. Северная башня. Предупреждение Каэля. Письмо. Мира, которая знала слишком много. Эвелина, которая ждала праздника. Селеста, которая говорила о крови на белом. Магистр Орн, который был готов превратить любой шёпот в дисциплинарный приказ. Лиана была не глупой. Она была одинокой. А одинокий человек может понимать опасность и всё равно идти навстречу ей, если надеется, что за ней есть ответ.

Я вернулась к последней странице.

Те строки я уже читала, но теперь они звучали иначе. Не как наивное оправдание ректора. Как попытка оставить карту, когда времени почти не осталось.

«Я всё равно не должна идти. Я понимаю. Правда понимаю. Но если письмо не от него, надо узнать, кто его написал. Если от него - надо узнать, почему он предупреждал и почему зовёт. Я возьму дневник? Нет. Спрячу здесь. Если я вернусь, буду смеяться над собой. Если не вернусь…»

Пауза. Размазанные чернила. След, похожий на отпечаток пальца.

«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».

Я долго смотрела на последнее предложение. Теперь оно не казалось слепой верой. В нём была странная точность. «Виноват не он» - значит, она уже различала прямого убийцу и того, кто стоит рядом с тайной. «Но он знает» - не «догадывается», не «может знать», а знает. Что именно? О письме? О Северной башне? О её крови? О матери? О седьмой ветви? О том, кто играет золотыми девочками, магистрами и архивами? Или обо всём понемногу, но так и не решился сказать, потому что правда для него была частью большой войны, а Лиана - всего лишь маленькой фигурой на доске?

Я закрыла дневник, но руку с обложки не убрала.

— Ты была не дурочкой, - сказала я в тишину. - Ты была ребёнком среди взрослых трусов.

Комната не ответила. Только за стеной кто-то прошёл по коридору, и половицы тихо скрипнули. Я замерла, прислушиваясь. Шаги удалились. Возможно, обычный служитель. Возможно, кто-то из кадеток. Возможно, человек, которому поручили проверить, спит ли позорница после испытания крови. С этого момента каждое движение за дверью могло быть случайностью или частью сети. Неприятная особенность паранойи в том, что иногда она оказывается просто внимательностью, доведённой до нужного уровня.

Я спрятала дневник, но не под матрас. Слишком очевидно. После сегодняшнего изъятия записей и реакции ректора я была уверена: обыск комнаты - вопрос времени. Даже если Каэль пообещал себе не трогать дневник, у него были магистры, секретари, комиссия, Совет, Эвелина с её семейными связями и Мира с мягкими глазами. Я вынула из сундука старую форму, распорола подкладку у нижнего края и вложила туда дневник, завернув в тонкую ткань. Потом зашила грубыми неровными стежками, неидеально, но достаточно, чтобы при беглом осмотре это выглядело как старая починка. Сундук был слишком очевиден, половица уже использована. А старая, выцветшая, почти нищенская форма Лианы - вещь, на которую высокородный обыскивающий взгляд вряд ли задержится. Они не любят смотреть на бедность дольше необходимого.