Книга Первенцы, страница 71 – Дарья Чернышова

Итка обхватила дядьку за шею и тоже заплакала: только в тот миг поняла, что бабушка не спаслась. Так, в огне и слезах, ковалась их с Войцехом друг к другу привязанность. Они никогда больше не проявляли ее столь горячо, как в тот злополучный день, самый жаркий за целое лето, – но всегда ощущали невесомой тяжестью, словно якорь, брошенный у родных берегов.

— Как они это сделали? – размышлял вслух Гашек, возвращая ее к насущному. – Ну, Тильбе.

— Не знаю. – Итка пожала плечами. – Какая разница?

— И зачем?

— Я не имею понятия, Гашек! – не сдержалась она и повысила голос. – Не терпелось Отто жениться! Все вы одинаковые, вечно чешется там, в штанах!

— Эй, парень, – свистнул позади Куница, – у Танаис есть что-то сказать.

Он подъехал к Итке справа и повел коня рядом с вороно́й. Гашек исчез из поля зрения, и злоба ушла вместе с ним. «А ведь после смерти дядьки он – единственная моя родня, – со вздохом подумала Итка. – Кроме отца».

«И еще Тильбе!» – раздался в ушах громогласный хохот вожака. Отложить на потом мысли о «новом статусе», очевидно, не получалось.

— Не болит? – вдруг отвлек ее вопросом Куница. – Ухо.

Она покачала головой: сережка теперь даже не оттягивала мочку.

— Вроде нет, – ответила Итка. – Спасибо.

Куница подбросил в воздухе массивное золотое ожерелье. Звук показался очень приятным.

— Можно купить даже две лютни, – протянул довольный юноша.

— На что тебе лютня?

— Ну, я же не родился с топором в зубах. – Куница улыбнулся так хищно, что закрадывались сомнения в истинности его слов. – Вообще-то я бронтский школяр.

— Ты учился в Бронте? – не поверила Итка. – В которой академии?

— Искусств, вестимо, – вычурно изрек жонглер. – Но я не закончил. Это было давно и неправда. А музыку страсть как люблю до сих пор.

Она попыталась представить себе Куницу с лютней в руках. Вот он, нарядно одетый, присаживается на стул на высокой ножке. Ладно сколоченная деревянная сцена глубока и уходит в тень. Зрители стараются задержать дыхание, чтобы ни один звук не помешал насладиться музыкой.

Лютнист улыбается, благодарит публику кивком, трогает тонкие струны. По резному орнаменту под ними пускаются в бегство капельки крови. Артист бросает инструмент, смотрит на руки: алые, словно измазанные в свежей краске. Задние ряды шепчутся; лютнист трет ладони о парчовую курточку, и благородная ткань некрасиво пачкается. Он смотрит прямо, и вдруг его губы растягиваются в улыбке, а изо рта показываются клыки.

Итка потерла глаза рукавом, чтобы прогнать наваждение. Куница не показал виду, что приметил ее замешательство.

— Это я придумал прикинуться артистами, – похвалился юноша. – По-моему, хорошо получилось.

— А что вы делали в Столице? – решила уточнить Итка.

— Да как и все, – хихикнул он, – готовились к выборам.

«Точно, выборы, – вспомнила Итка. – Скоро зима. А мне-то, выходит, уже шестнадцать».

Вдалеке послышался плеск воды. Куница еще больше оживился, обогнал вороную, заколотил в дверь повозки. Заблестела в ярком лунном свете круглая лысина: выглянув наружу, Бруно зевнул.

— Да-да?

— Подъезжаем, – доложил юноша. – Ну как там?

— Просто прекрасно. – Вожак щелкнул пальцем по серебристой бусине в бороде. – Мы все обсудили и даже успели чуть-чуть подремать. Представь себе, – он показал на закрепленные у повозки сундуки, – это только задаток. Приданое впятеро крупнее!