Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 12 – Камелия Найт

На четвёртом этаже горела лестничная площадка. Мы нашли мужчину у окна — он уже почти не дышал. Сергей повёл его вниз. Я услышал крик из квартиры в конце коридора. Там оставалась женщина.

Потолок над проходом пошёл трещинами.

Обычный человек не удержал бы балку. Дракон мог. На несколько минут.

— Я начал меняться, — говорю я. — Плечи стали шире, на руках пошла чешуя. Куртка должна была дать место.

Не дала.

Ткань перехватила грудь. Я полез рукой под ремень, решил, что его перекрутило. Не помогло. Слева под лопаткой уже резало так, словно куртку стягивали на мне верёвкой. Попытался вывести локоть — рукав держит. Вдохнул, а воздуха не хватает.

— До обрушения? — Вера перестаёт писать.

— Не помню.

— Врёте.

Я вскидываю голову.

Вера отодвигает свой чай и подтягивает лист ближе.

— Вы всё время смотрите на левое плечо. Покажите, где давила ткань.

— Вы ещё и по лжи специалист?

— Нет. По плохо сидящей одежде.

Она быстро рисует кривую спину куртки — один бок выше, второй ниже. Получается почти смешно. Мне почему-то совсем не смешно.

— Здесь, — тычу пальцем под лопатку.

— Хорошо. А доска ударила куда?

— Сюда.

Палец ложится выше, на плечо.

Вера ставит два жирных креста. Они не совпадают.

— Теперь вспоминайте, — говорит она. — Вы уже не могли вывести локоть, когда Миша крикнул про перекрытие?

Перед глазами дёргается огненный коридор.

— Командир, пошло! — орёт Миша.

Я хватаю балку правой рукой, левую толкаю снизу. Рукав держит локоть. Дёргаю сильнее, разворачиваю плечо — больно, тесно, воздуха ни черта не хватает.

— Да, — отвечаю я.

— А удар?

Горящая доска падает сверху секундой позже. Бьёт по плечу. Скользит по спине, рвёт куртку и валит меня на колено.

Я смотрю на два креста. Господи. Насколько же очевидно всё выглядит на её дурацком рисунке.

— Сначала куртка, — говорю я. — Она зажала меня до удара.

Если бы рукав отпустил локоть, сколько ещё я удержал бы балку? Десять секунд? Полминуты? Хватило бы Мише? Никто уже не ответит.

Я вскакиваю, цепляя коленом стул. Тот с грохотом падает.

— Роман!

Вера обходит стол, но останавливается в шаге. Я хватаю воздух. На шее становится тесно, чешуя поднимается до челюсти. Левая ладонь уже почти не чувствует край столешницы.

— Окно открыть? — спрашивает она.

— Да.

Она распахивает створку. В мастерскую летят холодные брызги, шум улицы, звон трамвая. Дышать становится легче.

Вера берёт моё пальто и кладёт на подоконник, закрывая острый угол. Даже сейчас думает о том, обо что я могу удариться, если пошатнусь. Не говорит «успокойтесь». Не тянет руки.

— Это ничего не меняет, — произношу я.

— Что именно?

— Приказ идти был мой.

— Я и не говорила обратного.

Я поворачиваюсь к ней.

Ланская стоит возле открытого окна, мокрые пряди прилипли к щеке, руки испачканы карандашом. В её лице нет ни жалости, ни желания немедленно сделать меня невиновным. Почему-то именно это удерживает меня на ногах.

— Тогда зачем всё это?

— Чтобы узнать правду целиком. Ваш приказ и плохая куртка вполне могут существовать в одной истории. Если ткань ограничила руку, это важно. Даже если вам от этого не станет легче.

Легче не становится.

Зато впервые за полтора года в воспоминании появляется деталь, которую я сам затолкал под обрушившуюся балку.

Я поднимаю стул и сажусь. Вера закрывает окно, приносит новый лист. Мы восстанавливаем оставшиеся минуты: где куртка резала грудь, когда лопнул внутренний шов, кто разрезал рукав уже снаружи. Я отвечаю, пока голос окончательно не садится.