Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 7 – Камелия Найт

Когда Роман возвращается, я указываю на ширму.

— Переодевайтесь. Эту вещь можно рвать, пачкать и ругать. Я именно для этого её сшила.

— За ночь?

— Не задавайте вопросов, ответы на которые выставят меня в дурном свете.

На этот раз уголок его рта всё-таки поднимается.

За ширмой долго тихо. Потом Роман спрашивает:

— Ланская?

— Да?

— Застёжка с левой стороны. Не достаю.

От этой короткой фразы у меня внутри что-то отпускает. Он не стал рвать ткань, не стал мучить плечо до белого лица. Просто сказал.

— Можно войти?

— Да.

Роман стоит ко мне спиной. Рубашку снял. На левой лопатке и половине спины лежит плотная тёмная чешуя, местами неровная, будто её когда-то срезало и она выросла заново. Между пластинами тянутся светлые рубцы. Плечо заметно ниже правого.

Я знала, что увижу. Вчера даже наметила, где пройдёт застёжка. Но от живого мужского тела на расстоянии ладони в горле становится сухо. Роман красив и повреждён одновременно. Одно другому совершенно не мешает.

— Где застегнуть?

Он показывает правой рукой. Я соединяю две мягкие полосы под лопаткой. Костяшки скользят по горячей коже рядом с чешуёй, и Роман резко напрягается.

— Больно?

— Нет. Непривычно.

Честный ответ. Я заканчиваю и отступаю.

— Повернитесь к зеркалу.

Пробный жакет выглядит так, что любой уважающий себя портной сжёг бы его до прихода клиента: белёсая ткань, швы наружу, по боку болтаются цветные нитки намётки. Роман разглядывает себя без восторга.

— Это потом станет пальто? — уточняет он.

— Если будете плохо себя вести, оставлю как есть.

Я захожу сбоку и разглаживаю ткань. Справа она лежит плотно. Слева я передвинула плечевой шов, вырезала пройму глубже и спрятала под лопаткой лишнюю ширину. Сейчас там висит некрасивый пузырь. Стоит Роману стать крупнее — пузырь уйдёт, а рукав останется на месте.

— Поднимите правую руку. Теперь левую — до того места, где начнётся боль.

Локоть поднимается. До пояса, чуть выше. Роман останавливается сам.

— Здесь.

Я отмечаю мелом край натяжения.

— Повернитесь. Наклонитесь. Попробуйте достать правой рукой левый карман.

Первые движения он делает осторожно, заранее ожидая боли. Потом вдруг резко поворачивается, словно услышал крик за спиной. Рукав чуть ползёт вверх и останавливается. Воротник даже не касается чешуи.

Роман пробует ещё раз. Поворачивает корпус. Наклоняется. Достаёт карман. Потом стоит перед зеркалом и трогает пальцами свободный край у шеи.

Я жду замечаний про пузырь, кривую намётку или длину рукава. Он молчит. И вид у него сейчас такой, что мне становится совсем не до шуток.

— Что не так?

— Ничего.

Я жду.

Роман замечает мой взгляд и с усилием добавляет:

— Нигде не режет.

Всего три слова. Но произносит он их так, будто последние полтора года каждая рубашка, куртка и пуговица убеждали его в обратном.

— Потому что я шью на ваше сегодняшнее тело, — тихо говорю я. — А не пытаюсь затолкнуть его в прежние размеры.

Его взгляд встречается с моим в зеркале. На несколько секунд между нами становится слишком тихо. Я чувствую тепло его спины под пальцами, хотя давно отошла. Роман тоже, кажется, вспоминает моё прикосновение. Потом резко поворачивается к столу.

— Покажите ткань.

Я даю ему два старых образца. Правильный легко сгибается. Дешёвый до сих пор жёстче, хотя лежал в папке одиннадцать лет.