Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 4 – Камелия Найт

Ночью я почти не сплю.

Сначала убеждаю себя, что ошиблась. Потом вспоминаю шероховатую нить, слишком жёсткий сгиб и почерк мастерицы на этикетке. Эту работу выполняли в нашем ателье. Уже без меня, но по выкройке, которую когда-то начертила я.

К утру голова тяжёлая, в висках стучит. Я открываю мастерскую раньше обычного, завариваю крепкий чай и убираю со стола всё лишнее. Парадное пальто Романа висит на широкой вешалке. Рабочая куртка заперта в шкафу вместе с чехлом. Я не имею права отрезать от неё ни нитки без разрешения.

Ровно в десять колокольчик над дверью звенит.

Роман входит без приветствия, стряхивает воду с волос и ставит у стены мокрый зонт. Сегодня на нём простой тёмный пиджак, расстёгнутый на груди. Он тоже сидит плохо. Левая пола уходит вверх, а воротник касается чешуи на шее.

— Доброе утро, — подчёркнуто говорю я.

— Доброе.

Хоть что-то.

Я показываю на ширму.

— Оставьте рубашку и брюки. Пиджак снимите. Сначала проверим движения, потом наденете пальто.

Он скрывается за тканью. Слышен шорох одежды, тяжёлый выдох, глухой стук пуговицы о пол. Я не двигаюсь помогать. Вчера он ясно дал понять, где проходит граница.

Через несколько минут Роман выходит. Рубашка на спине натянута сильнее, чем мне показалось. Под тонкой тканью проступают края чешуи. Она идёт от левой лопатки вверх и захватывает бок шеи. Несколько пластин появились на предплечье. Значит, изменение затрагивает всю повреждённую сторону.

— Встаньте к зеркалу. Ноги свободно, плечи не выравнивайте специально.

— Я их не выравниваю.

— Тем лучше. Поднимите правую руку.

Он выполняет просьбу легко. Я отмечаю высоту, смотрю, как движется лопатка, где поднимается край рубашки.

— Теперь левую.

Роман поднимает локоть до уровня пояса и останавливается. На виске выступает тонкая жилка.

— Ещё немного можете?

Он дёргает плечом. Лицо резко белеет, на шее проступают новые тёмные пластины.

— Всё. Опускайте.

— Мне нужно показать движение.

— Вы показали.

— Не до конца.

Я откладываю ленту.

— А до конца оно поднимается?

Молчание отвечает раньше него.

Роман снова пробует. Левая кисть сжимается, ногти темнеют и заостряются. Ткань рубашки трещит возле лопатки.

— Прекратите! — Я перехватываю его правое предплечье. — Вы сейчас порвёте себе кожу.

Он замирает так резко, что я тоже задерживаю дыхание. Под моей ладонью горячая, напряжённая мышца. Роман смотрит сначала на мои пальцы, потом мне в лицо.

Я отпускаю его.

— Я могу помочь опустить руку и снять рубашку. Могу просто отвернуться. Как вам удобнее?

— Не надо обращаться со мной как с калекой.

Слова бьют неожиданно больно. Я весь час стараюсь не давить, не жалеть, не задавать вопросов, а он всё равно видит во мне очередного человека, который считает его сломанным.

— Я обращаюсь с вами как с клиентом, который пришёл за одеждой, — отвечаю я. — Чтобы её сшить, мне нужно знать, где вам больно.

— Везде нормально.

— Вы побелели.

— Я сказал, нормально.

Он рывком тянет рубашку вниз, прикрывая чешую. Движение снова отдаётся болью: дыхание сбивается, губы сжимаются. Вместо того чтобы остановиться, Роман разворачивается к парадному пальто.

— Надевайте. Закончили с допросом?

Во мне мгновенно поднимается злость. Знакомая, горячая, почти спасительная. Последние годы брака Андрей часто разговаривал со мной именно так, когда хотел продавить решение: будто мой вопрос был придиркой, а его молчание — достаточным ответом. Я уходила в мастерскую и злилась там одна. Больше не буду.