Книга Ателье на Петроградской для опального дракона, страница 3 – Камелия Найт

— Сергей велел взять её с собой. После расследования вернули. Я забрал вместе с остальными вещами и с тех пор не открывал.

Молния идёт туго. Роман дёргает её вниз, и из чехла вываливается кусок почерневшего рукава.

Я видела испорченную одежду сотни раз. Порезанные пальто, залитые вином платья, куртки, которые снимали с человека врачи. Но эту вещь хочется немедленно закрыть. На спине лежит въевшаяся копоть, бок рассечён почти до пояса, обгоревший край слипся в твёрдую корку. Роман смотрит на неё без движения. Лишь дышит тяжелее.

— Ремонтировать её не нужно, — быстро говорит Роман.

— Я понимаю. Только посмотрю крой. Можно?

Он кивает.

Перекладываю куртку на стол осторожнее, чем вчерашнее шёлковое платье. Вот широкий кусок под лопатками. Вот вставка у проймы. Здесь оставляли место, чтобы рукав не въедался в подмышку, если у дракона раздавались плечи. Я помню, сколько раз переделывала эту часть. И строчку у воротника помню — Тамара ругалась на неё, пока не увидела готовую посадку.

Мой крой. Моя работа. Только внутри что-то чужое.

Из разорванного бока торчит серый лоскут. Провожу по нему подушечкой пальца, тру между большим и указательным. Слишком шершавый. После воды и жара хорошая ткань так не дубеет.

— Что? — сразу спрашивает Роман.

— Пока не знаю.

У окна света больше. Я подношу край к стеклу и сгибаю. Нить ломается с тихим сухим щелчком. Та, которую мы утвердили для первых курток, даже обгоревшая пружинила в пальцах. А здесь ещё и рисунок нитей мельче. Можно не заметить, если каждый день не резал оба материала на одном столе.

В животе неприятно тянет.

— Здесь ярлык, — говорю я и разворачиваю рассечённый бок.

Под копотью проступают серые буквы.

АТЕЛЬЕ БЕЛЯЕВА.

Моя бывшая фамилия.

Я сама когда-то придумала размер этой этикетки и выбрала для неё шрифт. Теперь она пришита к форме, сделанной по моим лекалам уже после моего ухода. К форме с чужой тканью внутри.

Роман нависает над столом.

— Вы знаете, что это?

Я смотрю на обгоревшую куртку, потом на его неподвижное левое плечо.

— Знаю только одно. Этого материала в вашей форме быть не должно.

— Что значит «не должно»?

Роман не повышает голоса, но тесная мастерская словно становится ещё меньше. Он стоит по другую сторону стола, упираясь правой ладонью в край. Между нами лежит куртка, почерневшая от огня. Теперь я уже не могу сделать вид, будто просто заметила кривой шов.

— Значит, я выбирала другой внутренний материал, когда разрабатывала первую форму, — отвечаю я. — Я ушла из ателье до того, как сшили эту партию. Вдруг позже утвердили замену, о которой я ничего не знаю.

— А если не утвердили?

Мне хочется сказать: тогда всё очень плохо. Только пока у меня в руках обгоревший край и собственная память. Этого недостаточно, чтобы обвинять бывшего мужа, поставщика или весь город.

— Сначала я проверю старые записи. Куртку пока не трогаю. Вы можете забрать её или оставить в закрытом чехле.

Роман смотрит на этикетку. В его лице ничего не меняется, только пальцы сильнее сжимают столешницу.

— Оставлю. Завтра во сколько?

— В десять.

Он надевает своё неудобное пальто. На этот раз позволяет мне отвести подкладку от чешуи, однако благодарности не произносит. Через минуту дверь закрывается, колокольчик над ней жалобно звякает, а я остаюсь одна рядом с вещью, которая пахнет чужой смертью.