Книга Маршал в чужом мундире, страница 60 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Отец, я…

— Пиши, Аркадий. — Князь наконец поднял на него глаза. — Ты хотел похоронить его дёшево. Он не похоронился. Теперь мы будем хоронить его дорого — славой, чинами и любовью семьи. Это гораздо надёжнее.

Крепость я увидел вблизи на семьдесят девятые сутки.

Она была огромна.

Я знал цифры — Пухов доложил мне их четыре раза, — но цифры ничего не объясняли. Двенадцать километров в поперечнике. Броневой пояс, за которым можно спрятать город. Восемьдесят орудийных гнёзд стационарной обороны, из которых каждое стреляло дальше, чем весь мой флот вместе взятый.

Я стоял у иллюминатора «Стремительного» и смотрел на неё, и мне было слегка нехорошо.

— Ефим Палыч. Скажите честно. Если бы мы пошли на штурм, как было приказано.

Дуров посмотрел на крепость.

— Мы бы не долетели до пояса, — начал он. — Восемь вымпелов. Нас бы сняли на подходе, минут за одиннадцать.

— Одиннадцать минут, — повторил я.

— Одиннадцать минут, — подтвердил Дуров. — Ваше благородие, вы это и без меня знаете.

— Знаю, — проговорил я. — Но иногда полезно посмотреть глазами.

Семьдесят девять дней назад мне вручили приказ идти сюда и не сворачивать, и я тогда прочёл его как некролог, но некролог абстрактный, бумажный.

Теперь я смотрел на то, чем этот некролог был на самом деле.

Двести сорок человек. Одиннадцать минут.

Акт подписывали в бывшем зале управления крепости.

Зал был громадный, холодный и очень пустой — Тьен велел вынести всё лишнее, и это было правильно: пустое помещение придаёт церемонии достоинство, а обставленное превращает её в семейный обед.

Я запомнил всё до мелочей и потом записал в тот же вечер, потому что знал: через двадцать лет это будут пересказывать неправильно.

Их было девять — Тьен и восемь старших офицеров гарнизона.

Нас было четверо: Вяземский, я, Дуров и секретарь департамента с папкой.

Полковник Ольгерд Тьен оказался невысоким, коренастым, седым. Лет пятидесяти пяти. Мундир сидел на нём плохо — за два месяца он потерял килограммов десять, и это было заметно всем, включая его собственных офицеров.

Он подошёл к столу и положил на него шпагу.

— Полковник, — закончил Вяземский. — Согласно условиям, личное оружие офицеров остаётся при них.

— Знаю, — сказал Тьен. — Положено класть. Потом заберу.

Он положил, постоял и забрал обратно.

Один из его офицеров — молодой, с перевязанной рукой — издал звук, похожий на смешок, и тут же закашлялся.

Акт читали двадцать минут.

Вяземский читал сам, ровным голосом, все девять пунктов, включая тот, где говорилось про шестьсот одиннадцать гражданских, и тот, где было записано про больных наравне с нашими.

Тьен слушал стоя.

Потом подписал.

Потом подписал Вяземский — и я увидел, как у него дрогнула рука, и понял, что человек, довёдший до суда трёх адмиралов, только что впервые в жизни расписался под документом, за который его самого могут посадить.

— Крепость Тарнис передана. — Он перевернул лист. — Господа, благодарю за корректность.

Тьен подошёл ко мне уже потом, когда все расходились.

— Мичман.

— Полковник.

Он посмотрел на меня снизу вверх — он был ниже, а тело девятнадцатилетнего Митьки Нахимова оказалось на удивление длинным.

— Я хочу задать один вопрос, — закончила Тьен. — И я хочу, чтобы вы ответили честно, потому что вы за восемьдесят дней ни разу не соврали, и мне это, откровенно говоря, надоело.