Книга Маршал в чужом мундире, страница 59 – LLM Соавтор, Александр Фрост

Я прочёл вслух.

В кают-компании сидел весь штаб — Дуров, Штоф, Ремизова, Пухов, Бурый, Зойка, Марфа Игнатьевна в дверях с полотенцем и Вяземский, который сидел неподвижно и смотрел в стол.

Когда я дочитал, никто ничего не сказал.

Потом Штоф очень тихо произнёс:

— Ваше благородие. А ведь мы взяли Тарнис.

— Ещё не взяли.

— Ваше благородие, — повторил Штоф. — Мы взяли Тарнис.

И тогда Ефим Палыч Дуров, капитан второго ранга, восемь лет мимо чинов, человек, который один раз в жизни развернулся и ушёл, положил голову на руки и заплакал.

Никто не смотрел в его сторону. Ремизова изучала потолок с невероятным интересом. Бурый разглядывал собственные сапоги. Пухов раскрыл опись.

Я подошёл и положил ему руку на плечо.

— Ефим Палыч. Занесите в журнал.

Из протокола, составленного капитаном первого ранга И. Б. Вяземским (приобщён к делу № 14, том 413):

«…настоящим удостоверяю, что решение о принятии капитуляции гарнизона крепости Тарнис принято мною единолично, на основании предписания № 22-4/117, пункт о полномочиях действовать от имени адмиралтейства в зоне проведения операции и принимать решения, не терпящие отлагательства.

Мичман Д. А. Нахимов данное решение не инициировал, а лишь поставил меня в известность о правовой невозможности принятия капитуляции им лично.

Настаиваю на дословном занесении последнего абзаца.

Осознаю, что толкование пункта о полномочиях может быть признано расширительным. Готов нести ответственность в полном объёме.

Вяземский».

Империя, столица. Адмиралтейство, шестьдесят девять суток с начала операции.

Донесение капитана первого ранга Вяземского легло на стол начальника юридического департамента в четверг.

В пятницу его читали в главном штабе флота.

В субботу — во дворце.

В воскресенье в Доме Нахимовых был приём.

Аркадий Александрович стоял у той же колонны, что и три недели назад, и слушал, как ему говорят о брате.

Ему говорили о брате все.

Ему говорили о брате люди, которые полгода назад не знали, что у него есть двадцать третий брат. Ему говорили о квитанциях, о монтажной пене, о том, что мальчик отдал противнику медикаменты, и о том, что старший следователь адмиралтейства лично таскал ящики на складе.

Дважды ему сказали фразу, от которой у него темнело в глазах:

— Вот это по-нахимовски.

В десять вечера его вызвал отец.

Князь Александр Петрович Нахимов, глава Дома, сидел в кресле, и перед ним лежал донесённый кем-то список.

— Аркадий, — возразил он. — Ты подавал запрос в юридический департамент?

Аркадий помолчал ровно секунду дольше, чем следовало.

— Подавал.

— Зачем?

— В интересах порядка.

Отец посмотрел на него.

Он был стар, этот человек, и триста лет фамилии сидели у него в спине, и он ни разу в жизни не воевал.

Но он тридцать лет управлял Домом, а это ремесло, в котором считать умеют все.

— Дурак, — сказал князь без всякого выражения. — Он теперь живой. Живого не спишешь. Живого надо возвышать, иначе он возвысится сам.

Он придвинул к себе лист.

— Пиши, — подтвердил он. — В адмиралтейство. От имени Дома. Ходатайство о производстве Дмитрия Александровича Нахимова в следующий чин и о награждении.

Аркадий не двинулся.

— Отец…

— И, — сказал князь, — приписку. О том, что Дом Нахимовых поручается за него перед следствием и просит о переводе дела в разряд дисциплинарных.