Книга Зловещая мелодия, страница 127 – Эрик Фуасье

Пока пламя не охватило саму пристройку и крыша не обрушилась внутрь, ее обитатели предпочли выйти с поднятыми над головой руками. Показались один за другим четыре силуэта в дымящейся одежде – четыре хрупкие, бесконечно уязвимые тени в ослепительном буйстве пожара.

— Я одним глазом не шибко хорошо вижу, – прошептал ветеран вандейских войн, – но тот парнишка, который молодой самый, – это вроде как Пьер Гиню, крестьянин шапероньерский, что и не удивительно нисколько. Еще там два его брата, Пьера этого. А кто четвертый – не разгляжу.

Как будто все актеры этой драматической сцены разом поняли, что приближается кульминация пьесы, стрельба внезапно сделалась менее интенсивной, а через минуту слышались уже только одиночные ружейные выстрелы. Откуда-то из темноты вынырнул жандармский лейтенант и приказал своим людям связать пленников по двое, спиной к спине. Когда это было сделано, жандармы подвели их парами к колодцу на эспланаде и заставили сесть на землю – так, чтобы их хорошо было видно из окон замка.

Офицер приблизился к тому, кого одноглазый крестьянин назвал Пьером Гиню, обитателем здешних мест, и велел ему крикнуть своим, чтобы сдавались. Пьер наотрез отказался – мол, лучше пусть его расстреляют на месте. Лейтенант повторил приказ несколько раз, но даже после того, как он ударил Пьера по лицу, тот продолжал упорствовать. Его сопротивление вывело жандарма из себя – он вдруг достал седельный пистолет и, схватив упрямца за подбородок, сунул дуло ему в рот.

Тут в охваченной пламенем постройке что-то рвануло – должно быть, бочонок с порохом, – и троица, укрывшаяся во рву, не услышала, что орет лейтенант, склонившись над пленным, но по перекошенному бледному лицу жандарма, которое казалось совсем молодым в отсветах пламени, было ясно – он вне себя от ярости; глаза его озверело сверкали. Пьер Гиню героически не дал себя запугать. Не сводя взгляда с врага, он лишь энергично помотал головой в знак отказа. Время будто замедлилось, и Валантен поймал себя на том, что невольно затаил дыхание. Несколько долгих секунд казалось, что лейтенант сейчас спустит курок, но он отвел оружие в сторону, с каким-то горьким пренебрежением бросил его в руки стоявшему рядом жандарму и пролаял несколько коротких приказов подчиненным.

В пляшущем свете пожара жандармы бросились к амбару, на котором тоже занималось пламя, и принялись вытаскивать оттуда целыми охапками еще не обгоревшую солому, затем притащили ее на эспланаду и принялись вязать в снопы, а готовые снопы расставили вокруг четырех пленников. Когда приготовления были закончены, лейтенант вышел вперед с горящим факелом в руке и повернулся к фасаду замка.

— Кто бы вы ни были, там, внутри, я даю вам минуту на то, чтобы сдаться! – заорал он. – По истечении минуты, если вы не выйдете с поднятыми руками, клянусь Богом, я сожгу живьем ваших дружков!

— Да чтоб ты сдох, мерзавец, ты и твои подручные! – процедил сквозь стиснутые зубы шевалье де Бовуар.

А лейтенант уже вслух отсчитывал секунды в обратном порядке. Теперь уже ни один выстрел не мешал звучать этому зычному голосу – он легко перекрывал гул пламени и странным эхом разносился в ночном безмолвии. Голос казался нереальным, и вся сцена у замка больше походила на кошмарное видéние из дурного сна, в котором все представляется гротескным, преувеличенным – и человеческое зверство, и безумие этого мира. Все участники спектакля застыли в оцепенении, каждое сердце подстроилось под ритм, задаваемый этим голосом, в котором уже не было ничего человеческого – будто темный пророк отсчитывал время, оставшееся до неминуемого апокалипсиса.