Книга Унесенные морем, страница 97 – Бет О'Лири

— Почему?

— Я просто… Я не… Ты… – Она дрожит.

— Можно к тебе прикоснуться? Можно взять тебя за руку? – шепчу я в ответ.

Она протягивает руку, и я переплетаю наши пальцы.

— Теперь правила изменятся? – тихо спрашивает она. – Наши отношения, они…

— Я не знаю. А ты как думаешь?

— Я не… Я даже не знаю, что говорить. В голове какая-то каша, но… – Она делает глубокий нервный вдох, наблюдая за тем, как я глажу ее большой палец своим. – Думаю, мы можем умереть, когда будем слезать с этой башни. Если это произойдет, я почти уверена, что буду сидеть на том свете и думать: «Какого хрена ты не поцеловала Зика Равенхилла, когда у тебя была возможность?»

Мои губы медленно растягиваются в улыбке – чувствую, как по телу растекается тепло. Она снова ловит мой взгляд. Не даю ей времени на сомнения – не хочу, чтобы она снова вспомнила о возможности падения с высоты или еще о чем-то и от ужаса передумала. Просто наклоняюсь вперед и целую Лекси Тейлор на вершине мира.

Сначала мы целуемся нежно и медленно. Потом ее язык касается моего, это ощущение в буквальном смысле сбивает с ног – так много во мне накопилось невостребованного адреналина и сексуального желания, – и вот поцелуй уже становится яростным и страстным, словно действительно может оказаться последним. Ветер обвивает наши плечи, небо уходит из-под ног. Мир простирается все дальше и дальше, и дальше. Но все равно он недостаточно велик для того, чтобы вместить мои чувства. Из горла Лекси вырывается тихий стон, и я закрываю глаза, забывая о пустынной линии горизонта. Я знаю, где бы мы сейчас ни находились, для меня не было человека важнее.

Этот поцелуй.

Он выворачивает меня наизнанку. Кажется, будто сегодня из меня вышло все лишнее и осталась лишь чистая сущность. И этот поцелуй такой же – в нем уместились радость, желание, нежность и щепотка головокружения.

Когда мы разрываем поцелуй, прислоняюсь лбом к плечу Зика и думаю о том, сколько всего произошло за день: я проснулась с травмой головы, потом бросилась в море и взобралась на высоченную башню. И все то, что дома казалось невозможным, внезапно оказалось таким незначительным. Хочу ли я перестать работать в пабе, когда-то принадлежавшем маме? Хочу ли я открыть собственное маленькое кафе, где подают адски какой горячий кофе? Я ведь о нем мечтала еще до смерти мамы. Хочу ли я сделать что-то свое, начать жить своей жизнью?

Да.

Так действуй, черт тебя дери. Сделай это.

Потому что сейчас у меня появилась уверенность, что я могу абсолютно все.

Спуск с башни становится проверкой на прочность для только что явившегося откровения. Это ужасно. Карабкаться наверх было морально сложнее, но спускаться тяжелее физически, и я так устала, что боюсь поскользнуться. По крайней мере, с каждой перекладиной падение несет в себе чуть меньшую опасность. Этим себя и утешаю.

— Получишь печенье, когда доберешься до низа, – кричит мне сверху Зик, когда я останавливаюсь и прижимаюсь к лестнице, чтобы передохнуть.

— Я что, золотистый ретривер?

— Я бы ни за что не дал то печенье собаке, – признается Зик.

— Я тебя умоляю. Ты бы стащил одну штучку для Юджина и глазом не моргнув.

— Считаешь меня слишком… мягким?

Я уже вполне научилась определять, когда Зик шутит о том, что для него важно. Это он делает постоянно, да еще и при первой возможности обзывает себя глупым.