Книга Чужак и не его Сновидица, страница 87 – Рина Белая

— Что это?

— Подарок.

Я нахмурилась.

Дорн развернул ткань. Внутри оказался стеклянный шар на тяжелой каменной подставке. За прозрачным стеклом стоял крошечный замок с темными башнями, зубчатыми стенами, узкими окнами. Над ним медленно кружил снег, будто внутри шара жила своя маленькая зима.

— Сегодня девятнадцатое октября. Твой день рождения, Мира.

Я слишком долго молчала.

Я забыла.

Среди переходов, крови, чужих подвалов, сделок, лжи и страха я совершенно забыла, что этот день вообще существует.

Дорн смотрел на меня уже иначе – не как магистр, пытающийся поймать ученицу на тайне, а как человек, у которого сквозь усталость вдруг проступила тихая, неловкая забота.

— Я подумал, что тебе будет приятно получить что-то, кроме горьких настоев и нравоучений.

Я осторожно коснулась стекла пальцами.

Снег внутри шара продолжал падать на крошечный замок. Медленно. Беззвучно. Так спокойно.

— Спасибо, – ответила я тихо.

Дорн кивнул.

— Выздоравливай, Мира, – сказал он, поднимаясь.

Потом взял свою книгу с края койки и вышел за ширму.

Когда его шаги стихли, я опустила взгляд на стеклянный шар. Снег уже почти осел, тонким белым слоем укрыв крыши крошечного замка и каменный мост над замерзшей рекой. Я осторожно взяла шар обеими руками, встряхнула – и белые хлопья снова поднялись вверх, медленно закружившись под стеклом. Я провела большим пальцем по холодной каменной подставке.

Я не любила Дорна.

Впрочем, я почти никого в этой Обители не любила.

Но Дорн…

Дорн был единственным, кто каждый год приносил мне подарок на день рождения.

Поначалу я ненавидела эти подарки. Ненавидела Дорна, родителей, Обитель, собственный дар и весь мир, который решил за меня, где мне жить и кем становиться. Тогда все, что он приносил, казалось не заботой, а напоминанием: я здесь, потому что меня забрали, и никто не собирается меня возвращать. Так были выброшены тонкая закладка для книг, кусок душистого мыла и несколько темных лент для волос.

Все изменили сладости, подаренные мне два года назад. Они были настолько вкусными, что выбросить их оказалось выше моих сил. Я помнила, как сидела на кровати с жестяной коробочкой на коленях и убеждала себя, что не возьму ни одной. А потом все-таки открыла крышку.

Сахарная корочка хрустнула на зубах, а миндаль оказался сладким, с тонким привкусом меда и пряностей.

После первой сладости ненавидеть Дорна стало немного сложнее. Я спрятала коробочку под матрасом и ела по одной каждое утро, будто это было не угощение, а тайный договор с самой собой: принимать подарок еще не значит простить. С тех пор я научилась принимать его подарки без желания тут же избавиться от них. И даже научилась говорить спасибо.

В прошлом году это были тонкие шерстяные перчатки – простые, серые, но такие теплые, что я всю зиму писала в них конспекты в холодных аудиториях.

Но этот…

Я снова встряхнула шар, и снег поднялся над крошечным замком.

Этот задел что-то внутри меня.

Маленький замок в вечной зиме. Тихий. Недостижимый.

Я осторожно прижала шар к груди, решив, что буду беречь этот подарок, что бы ни случилось.

Вскоре за ширму заглянул лекарь. Он быстро осмотрел меня, заставил выпить горький настой и велел не вставать до утра. Я почти не слушала, только кивала, чувствуя, как горечь настоя и усталость снова тянут меня вниз.