Книга Царь Скорбь, страница 411 – Джо Хилл

Помнила Элли и кое о чем еще. Дочь христиано-евангельской веры, посещавшая церковные службы всю жизнь, она знала, что Пасха – праздник апрельский… но в нынешнем, в две тысячи шестнадцатом году, переходящее праздничное воскресенье выпадает на конец марта, а до конца марта всего семь недель. Либо они за это время отправят Царя Скорбь обратно в Долгую Тьму, либо от Гвен останется только пепел.

Помня об этом, она ни на минуту не забывала о ключе, который Донна всюду носила с собой, да не на витом серебряном шнурке, а на цепочке из самого тусклого в мире железа. Донна рассказывала, что ключ разговаривает, шепчет, и даже однажды прижала голову Элли к груди, чтоб Элли тоже послушала его шепот. Вначале Элли услышала только стук сердца под выпуклостью груди. Однако со временем, мало-помалу, Элли начала различать шорохи, шелест, очень похожий на шум волн, разбивающихся о берег и с шипением откатывающихся в океан, доносившийся из глубин того самого, памятного с давних пор ацтекского конха. Вот только этот звук внушал вовсе не ощущение чуда, а нешуточную тревогу. То был шепот запертого в подземелье безумца. Безумца, бормочущего что-то себе под нос, захлебываясь от беззвучного смеха. Каким образом железо выучилось шептать, какие тайны способно поведать, Элли не смогла бы даже вообразить.

Стечение обстоятельств, позволяющее беспрепятственно снять с шеи Донны цепочку, ей виделось только одно. Возможность такая представится, если напоить Донну в лежку, вусмерть, до полной отключки. Настолько пьяной – вырубившейся, уронившей голову на руки, храпящей натужно, сипло, раскатисто, будто жирный астматик, а не миниатюрная женщина средних лет, – Элли уже доводилось видеть ее раза два или три. Однако, чтоб Донна напилась до этакого состояния, ей следовало пить с нею вместе, иначе никак.

И Тана, и прочие из выступавших на собраниях АА утверждали, что ужиться с самим собой несложно, пока не прерываешь цепочку верных шагов, и к концу февраля Элли сделалось ясно: следующим верным шагом станет возвращение к выпивке.

Что ее удивило, так это искреннее сожаление по поводу предстоящей утраты трезвости – горькой, освежающей ясности мыслей, сопутствовавшей ей все эти четырнадцать дней впервые за без малого тридцать лет. Однако за сожалением таилась подлая, низменная радость, желание пить и пить, пока бухло не ударит в голову, точно молотком между глаз. Пить, пока не притупится острая жалость к Гвен, пока не расхочется снова, как бывало уже раза три, а то и четыре, выплакаться, запершись в туалете. Нет, тяга вновь нализаться и забыться ее вовсе не удивляла, но эти сожаления… сожаления подсказывали: пожалуй, она еще не безнадежна. Не безнадежна, так как жалеют только о том, чем дорожат.

На второй неделе февраля Колину потребовалось смотаться в Нью-Йорк Сити ради ужина с полудюжиной своих крупнейших инвесторов, в узком кругу миллиардеров, вложивших капиталы в его паевой фонд и владевших крупнейшими долями «Драгонвэр». Официально целью встречи объявили обсуждение экспансии фирмы в области машинного обучения и искусственного интеллекта. В действительности же Колина вызвали на ковер. Си-эн-эн с Эм-эс-эн-би-си не оставили без внимания видеозапись, снятую «Айфоном» в дрожащей руке, и Колина, с силой толкнувшего Гвен Плебс в лицо сразу же после открытия Рэкхемского компьютерного центра, увидела вся страна. Лицо его в кадре оставалось непроницаемым: глаза сощурены, губы сжаты – одним словом, отражало всю эмоциональную теплоту кобры, наносящей смертельный удар из-под камня. Тем временем Гвен – хотя по имени ее не назвали, ограничившись описательным «свободная от дежурства фельдшерица “Скорой помощи”», – явно собиралась всего лишь наложить на его поврежденную ногу тампон. Не вздрогнуть, видя, как Колин, вскинув руку, толкает ее в лицо, казалось практически невозможным.