Книга Поцелуй Снегурушки, страница 102 – Мария Тиамат

— Да уж… – с досадой протянула Аксинья.

Анфиса была сварливой, неугомонной бабой, и пусть она исправно одаривала родителей Аксиньи маслом, саму Аксинью уже тошнило от ее бесконечных жалоб на нечистую силу, которая соседке везде мерещилась. И ведь не откажешь же! Порой казалось, что лучше бы второй раз земля на дыбы встала… Тогда, после проводов зимы, Аксинье удалось успокоить селян: дескать, ни одного забора или клети не было порушено, а значит, знамение это хорошее. Благословлена их деревня духами за радение, и будет она и дальше богатеть, и вырастет на ее месте город, потомкам на радость, отцам и дедам на славу. Вроде поверили, а теперь, когда одолели летние хлопоты, и вовсе забыли. Как начала забывать и Аксинья про жуткий лесной морок. Напугавшись до смерти, она какое-то время боялась ступать даже на окраину леса, но миновала одна седмица, третья, шестая – и обыденность убаюкала, стерла суеверный страх. Даже кошмары – и те исчезли. Постепенно приключившееся стало казаться не правдивее сна, и в глубине души Аксинья страстно желала, чтобы так оно продолжалось и впредь.

— А, вот еще! – прервала ход ее мыслей довольная угощением сойка. – Ласточки да свиристели передают, что направляется к вам странник, гусляр. Не видели раньше они его: видать, издалека.

— Хм, скоро ль будет?

— Да так, к вечеру, глядишь, доберется. Ну, бывай! Пора мне, птенцы ждут.

Проследив полет сойки, Аксинья остановила задумчивый взгляд на темных волнах реки, в которых дрожало ее отражение. Весеннее половодье уже спадало, сытая и вволю порезвившаяся Тихомолка вновь становилась размеренной, хоть и говорливой. Что ж, странствующий сказитель – это очень кстати. Только когда предсказать его появление? Прямо сейчас, вернувшись в деревню? Или выбрать удобный момент чуть позже? Ежели днем облака пойдут быстрые, можно будет объявить, что они приведут за собою гостей. А что, красиво звучит.

Осознание, что с ее отражением что-то не так, настигло Аксинью не сразу. Но странная деталь царапала и царапала взгляд, вынуждая вынырнуть из скорлупы мелочных забот. Мгновение – и Аксинья еле сдержала истошный вопль.

Рожки. Маленькие аккуратные рожки проклюнулись на лбу, у самой кромки волос – пока почти незаметные, но черные, как оникс. Аксинье стало дурно. На ослабевших ногах она склонилась к водной глади, судорожно ощупывая голову. Нет, ей не мерещилось. Аксинья горестно застонала, чувствуя, как сердце охватывает закоренелый, вырвавшийся на свободу ужас. Как давно она его загоняла в самые дальние углы! Сколь долго убеждала себя, что ничего особенного не происходит… с тех самых пор, как расслышала в голове тот невнятный шепот.

И теперь, когда он настиг ее во всей неотвратимости, стал лишь острее, нестерпимее, перерастая в отчаяние. Вскочив и набросив платок на голову, Аксинья опрометью бросилась в избу. Скорее, скорее, пока никто не заметил!

Она настолько обезумела, что налетела в сенях на Милицу, которая вышла во двор за водой. Сестры крепко столкнулись, но младшая не издала ни звука, только отступила, огибая Аксинью, и проскользнула наружу, оставляя после себя тянущее ощущение удара в плече. Между сестрами давным-давно выросла непреодолимая стена. Сперва Милица не могла простить Аксинье, что мать больше не давала ей, младшенькой, поблажек. Затем, наблюдая за растущей славой ведуньи, отстранилась от старшей сестры, как от чужой. То ли завидовала, то ли не желала дорогу переходить – не разберешь. А Аксинье всегда было больно ощущать, что Марфа по-прежнему любит только вторую дочь. От фальши делалось тошно, пребывание рядом с близкими оборачивалось мукой. Зимою, когда дел было меньше, Аксинья отгораживалась ото всех в своей комнате, часами занимаясь «ворожбой», а на самом деле просто болтая с поползнями да иволгами: те были поинтереснее да понахальнее синиц… Постепенно сердце Аксиньи зарастало равнодушием, как тиной.