Книга Поцелуй Снегурушки, страница 38 – Мария Тиамат

Недолго думая, Аксинья схватила ее за ухо и резко вздернула вверх.

— Ах ты негодница! Я тружусь, тружусь, а ты мою работу портишь!

Милица верещала, отбиваясь, но Аксинья не пускала, разозлившись не на шутку. Она знала, что мать не будет слушать оправданий, отругав ее, Аксинью, за грязь, и решила как следует проучить младшую сестру, чтобы у той и в мыслях не было пакостить по хозяйству. От поднявшегося шума проснулся и надрывно заголосил в люльке младенец. Вероятно, именно из-за него Аксинья и не услышала, как за спиной хлопнула дверь. Чья-то сильная рука схватила ее за плечо и отпихнула. Не ожидая толчка, Аксинья упала на пол и больно ушибла ногу.

Обернувшись, она увидела разгневанную мать. Та схватила с поставца скалку и грозно нависала над старшей дочерью. Позади громко, в унисон с малышом, заревела Милица.

— Маменька, но она первая! – запротестовала Аксинья. – Она песок рассыпала…

Жестокий удар, от которого ей пришлось закрыться руками, вынудил ее осечься. Аксинья вскрикнула, чувствуя, как боль расползается жгучим пятном по плечу; рука словно онемела. А скалка продолжала охаживать ее по спине, по бокам, и, когда Аксинья, не выдержав, залилась слезами, мать наконец-то зло зашипела:

— И в кого ты только, дрянь, такая уродилась! Да как ты смеешь так обращаться с младшей сестрой! Даже пальцем ее не тронь, слышишь? Отвечай!

Но Аксинья сжалась в комок и дрожала, боясь поднять голову.

— Отвечай, кому говорю!

Удары продолжали сыпаться один за другим, и тогда, уткнув нос в колени, Аксинья жалобно заскулила:

— Прости меня, прости, маменька дорогая, только не бей!

Внезапно все стихло. Аксинья глухо стонала, распростершись на полу; тело пульсировало, как в лихорадке. Уже знакомый щипок за ухо поставил ее на ноги, и материнская рука вытолкала ее во двор.

— Вон из избы! Чтобы глаза мои тебя не видели!

Поздно вечером, отлежавшись в амбаре на соломе, Аксинья, прихрамывая, поплелась на реку. За домом Феофана берег вздымался круто, и любой зверь или человек могли без труда затаиться у его подножия, оставаясь скрытыми для чужого взгляда. У воды издавна лежали красивые белые камни – днем они нагревались, а вечером отдавали приятное тепло. Девки поколение за поколением собирались здесь для дружеских посиделок – отвести душу, помечтать, поплакаться…

Сегодня Аксинья явилась последней: Ежена, Феодора и самая младшая, десяти лет, Есенька уже расположились у воды и тихонько пересмеивались. Малиновое солнце нехотя сползало за темные вершины леса, бросая на волосы девушек медные всполохи.

Ежена по обыкновению покусывала жесткую травинку. Она вся пошла в мать, Глафиру: такая же пышная, словно прущее из горшка тесто, с крупными веснушками на лице и деловитым огоньком в глазах, эта девица в свои шестнадцать лет казалась взрослее остальных, даже Феодоры – тоже статной и румяной девки на выданье с соболиными бровями и толстой косой. Бледная Есеня была еще по-детски юркой и костлявой и всегда слушала рассказы старших с широко распахнутыми глазами. Милицу из-за малого возраста не принимали в такую серьезную компанию, и в этом состояло главное отдохновение Аксиньи.

— Ну наконец-то, Синья! – живо воскликнула Ежена, обернувшись на шорох веток за спиной. – Опять мамка заездила тебя, как вола? Все сегодня слышали, как ты верещала, пока она тебя колотила.