Онлайн книга «Поцелуй Снегурушки»
|
— Верно, удостоили духи предков дочь мою и всю нашу деревню высшей чести. Значит, чиста она сердцем, как ландышевый цвет, и принесет людям много радости. Горжусь я чадом, что на свет произвела, а еще более благодарна за то мужу своему. Ошеломленная Аксинья не понимала, что происходит. И все же мать ее хвалила, пусть в касании пальцев и не ощущалось подлинной ласки… Все так же тихо и молчаливо она вернулась вместе с односельчанами в деревню. На пороге их встретила несчастная Милица. — Маменька, братик надрывается! Я уж качала-качала его, и в ладушки играла, и в козу, а ему все не то… Марфа бросилась кормить малыша, а Аксинья принялась растапливать печь. Только сейчас она поняла, насколько голодна. Это самое явственное, самое громогласное чувство на время вытеснило все прочие заботы. А когда обед на скорую руку был собран и в наступившей тишине разлился дух сытого удовлетворения, отец велел: — Иди погуляй, дочка. Утомилась, поди. Не нуждаясь в повторении, Аксинья юркнула из-за стола, пока мать не исхитрилась придумать ей какое-нибудь важное занятие. Обыкновенно она бы с охотой помогла: семейный, да и общинный достаток зависел от каждого, и потому каждый ощущал острую необходимость пособить другим. Но после пережитого потрясения душа требовала тишины и покоя. Аксинье хотелось очутиться в одиночестве у реки, вдохнуть влажный илистый аромат, ощупать себя с головы до ног, убедиться, что она та же самая, прежняя… Стоило ей сойти с крыльца, как навстречу расцвели улыбки, зазвучали ласковые слова. Чужое восхищение обжигало. Аксинья каждый раз невольно вздрагивала от неожиданности, краснела и кусала губы, пытаясь скрыть непривычное чувство удовольствия. Оно виделось ей неправильным, но сопротивляться ему было и того труднее. С лихорадочно бьющимся сердцем добралась она до белых валунов Тихомолки и долго глядела на струящуюся шелковым полотном воду. Мыслей не было, они сновали где-то по краю, как беззвучные стайки головастиков – по дну рыжевато-зеленой реки, а в душе вздымалось что-то неведомое ей самой. Будто нечто давным-давно затоптанное расправляло лепестки, наливалось, отогретое, весенними соками. На родной двор Аксинья вернулась с подарками: старик Василь под вечер сплел для нее изящное берестяное очелье, а тетка Настасья угостила сладкой медовой лепешкой. В избе все было ладно: мать штопала рубаху, покачивая ногой люльку, Милица баловалась с рубелем[35], пытаясь разгладить выстиранную одежду, но ей не хватало сил. Отец с полей еще не вернулся. — Пойду, что ль, хворостину возьму, Матвей вот-вот из леса скотину пригонит, – привлекла Аксинья внимание матери. – Может, щавеля пока в огороде нарвать?.. Р-раз! Нахальная Милица, приметив сладость, ловко выхватила ее из пальцев разомлевшей от благости старшей сестры. — Ты что себе позволяешь! – возмутилась Аксинья, пока торжествующая сестрица, точно демоненок, вертелась перед ней волчком, показывая язык. — А с младшими делиться надо! Ее безнаказанно кривляющееся тело, ее сузившиеся до хищных щелок глаза и обнажившиеся зубки – каждая черта Милицы показалась Аксинье сейчас особенно отвратительной. Никогда, никогда не хотелось уступать этой паршивке! Кипучая злость взяла верх, в ушах наперебой зазвучали благодарные голоса односельчан и громче всех – слова тетки Настасьи: «Никто не позволит избавиться от тебя»… |