Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 182 – Эра Думер

— Плотий, – Плиний протирал кинжал, которым пытал лекаря, – если к тебе обращаются, положено отвечать.

Я смотрел на Плотия, но он демонстративно молчал, победно улыбаясь. Картина казалась неестественной и до безобразия неправильной. На Ливии и вовсе не было лица: его можно было понять – столько лет жить с волком в овечьей шкуре. И что у Плотия было на уме? Какие цели он преследовал?

В двери постучались. Астарбел сделала поспешный знак страже, и они открыли вход. В зал влетел суматошный, как пташка, низкорослый муж с блестящей лысиной. Он нёс в руках свиток, обмотанный шнурком. С первых шагов муж суетливо поклонился и попросил прощения, что отвлекает.

— Удалось что-то найти, Мелькар? – вопросила Астарбел.

— Госпожа, наши писчие перенесли на папирус том из сочинений царя Нумы Помпилия, который подписан как «Трактат о времени». Вот здесь… – Мелькар дрожащими руками развернул свиток-волумен, исписанный колонками, едва не уронил и, рассыпаясь в извинениях, зачитал: – «О таинстве времени и служении Аиону».

Ливий подошёл к Мелькару и попросил свиток. Мелькар суетно передал папирус и, поклонившись советникам, растворился в дверном проёме.

Ливий мельком изучил содержимое, и его лик принял сосредоточенный вид. Присутствующие не шумели, ожидая реакции. Я не вынес тишины и спросил, сунув нос в писанину:

— Ну, что там?

— Проклятие. Не очень хорошо – мы не выполнили одного условия. – Ливий покусал губы, нервничая. Я попросил его прочитать свиток вслух, и он начал: – «Да будет известно, что время, кое есть Аион, бог бесконечности, не вечно в своём бессмертии. Ибо даже боги, кои правят миром, подвластны упадку, когда силы их истощаются и тень забвения накрывает их. Аион, чьё дыхание есть течение лет и чьи очи суть звёзды, не избегнет сей участи, если не найдётся вместилище для его духа. Слушайте же, о избранные, ибо рецепт есть мистерия, открытая мне, Нуме, во сне, когда явился ко мне сам Аион, облечённый в одеяние из света, тьмы и рек Времени. И молвил Аион: «Человек, избранный мной, должен стать сосудом моим, дабы я не угас в вечности. Он не будет чист душою; он будет проклят, и сердце его, полное смятений, впустит в себя свет веков моих. Да будет так»». – Ливий скрутил папирус и постучал им по плечу. – Мы прокляты, но никому из нас не являлся бог вечности.

Я засмеялся. Брови Ливия поползли вверх.

— Прыгай от радости шельма, ибо как раз-таки мне, – я ткнул большим пальцем в грудь, – Луциану Корнелию Сильве, явился раненый бог времени – змей с головою льва – и наказал идти, чтобы спасти Рим.

Ливий побледнел и тут же налился охрой – он, как мне виделось, не шибко обрадовался. С дурно скрываемым негодованием он спросил:

— И когда ты собирался мне об этом рассказать, братишка?

— Я не подумал, что это важно, – честно ответил я.

«Теперь смотрю на него, пунцового от злости, и думаю, что, может, стоило рассказать. Но я ведь не со зла!»

— «Не подумал», – процитировал Ливий и судорожно выдохнул через нос.

В беседу включился Плиний: возникнув рядом с нами, протянул:

— Почему бы Аиону не назвать тебе рецепт во сне? Какой резон гонять вас до беспредельных земель, м-м-м?

— Спроси что полегче, – фыркнул я. – Мне вообще ничего не ясно, хотя ясность внесена. Ливий, ну ты что, гневаешься на меня?