Книга Война после победы, страница 100 – Александр Тамоников

Берия взял дневник в обе руки, словно взвешивая его. Открыл не сначала, а где-то в середине. Пробежал глазами страницу. Затем перевернул. Еще одну. Губы его чуть заметно шевельнулись — он читал про себя, быстро и жадно. Лицо оставалось непроницаемым, лишь на скулах обозначились тугие желваки. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было, как за стеной, в коридоре, упал на пол у дежурного карандаш.

Долго ли, коротко ли длилось это чтение — никто из стоявших у стены не осмелился бы определить. Время в этом кабинете текло по иным законам. Наконец Берия захлопнул дневник, заложив его пальцем, и медленно обвел взглядом оперативников. Взгляд этот был тяжел, как свинцовая гиря.

— Хорошо, — негромко сказал он. — Всем выйти в приемную. А вы, подполковник Шелестов, останьтесь.

Трое оперативников развернулись и вышли, притворив за собой тяжелую дверь. И снова в кабинете стало тихо. Берия вернулся в свое кресло, положил дневник перед собой на стол, сцепил пальцы домиком и впервые за весь вечер позволил себе улыбнуться — той улыбкой, от которой у видавших виды людей мороз шел по коже.

— У меня к вам один вопрос, Максим Андреевич. Кроме вас, кто еще знает про Кремлевского?

— Товарищ нарком! В финальной части операции, при возвращении, мы поняли, что предатель находится где-то очень высоко, что он может опередить Платова и мы потеряем архив. О Кремлевском знает вся группа, это было необходимо для завершения операции.

Шелестов понимал, если Берия решит ликвидировать группу как людей, которые слишком много знают, то его ответ, скажи он правду или соври, никого не спасет. Поэтому он сказал правду. Но Берия пошел дальше.

— Вы знаете, кто стоит за этим оперативным псевдонимом СД?

— Так точно, товарищ нарком. Нам удалось вычислить его личность. Вы это поймете, когда разберете дневник. Это полковник государственной безопасности Переметов, который в 1940 году, работая в советском посольстве в Германии, был завербован абвером. Эту информацию я не передавал по рации, ее никто не слышал, кроме членов группы.

— Вы поступили умно, — кивнул Берия. — Вы поступите еще умнее, если все вместе забудете имя этого человека и тот факт, что оно существует. Это мой приказ. А сейчас отдыхайте. Нам еще работать и работать!

Шелестов вышел из кабинета. Платов в приемной был один. Он сидел на краю стола, покачивая носком сапога.

— У подъезда стоит моя машина, — сказал он, глядя на оперативников усталыми глазами. Судя по его взгляду, комиссар госбезопасности не спал уже не первую ночь. — Отдыхайте три дня, отсыпайтесь. Из Москвы не выезжать. Если вздумается в театр сходить или в парке поесть мороженого, то можно, но на квартире оставьте записку, где вы находитесь и когда вернетесь. Все.

Машина, рыкнув на последнем повороте, затихла у самой кромки Чистых прудов. Асфальт, нагретый за день, еще дышал жаром, но от воды уже тянуло той особенной, июньской свежестью, которая не помнит войны. Оперативники Шелестова в салоне машины долго не открывали двери. Сидели, вжимаясь спинами в жесткую кожу сидений. Еще минуту назад тряска по брусчатке и моторный гул казались продолжением того, кенигсбергского ада, где за каждым углом спала, накрывшись кирпичной пылью, смерть. Теперь тишина оглушала сильнее взрывов.