Книга Война после победы, страница 97 – Александр Тамоников

Внизу, у дома, происходило то, что обычно происходит в центре Москвы в конце рабочего дня. Громыхнула «полуторка», зафыркала и заглохла. Шофер вылез, матюгнулся и полез под капот. Коган на черной лестнице выдохнул — свои, не те. Прошли две женщины с бидонами — наверное, с молоком. Буторин у двери услышал их голоса на площадке второго этажа: одна жаловалась, что паек урезали, другая утешала, что скоро карточки отменят — слышала по радио. Шаги стихли, и Буторин снова замер. Напряжение росло, как температура у больного.

Сосновский на кухне вдруг резко выпрямился — во дворе появилась машина. «Виллис», темный, без опознавательных знаков. Он встал у помойки и заглох. Из него никто не вышел. Пять минут. Десять… Потом из подъезда напротив выскочил парень в кепке, прыгнул на пассажирское сиденье, и «Виллис» укатил. Сосновский вытер вспотевший лоб. Он понял, что только что держал палец на спусковом крючке и не дышал все эти минуты.

Шелестов у окна в комнате вдруг подал знак и замер, чуть наклонив голову. Со стороны Бульварного кольца шла машина. Шла медленно, будто искала номер дома. «Эмка», черная. У него сразу пересохло во рту. Он скомандовал глазами Буторину: «Готовься!»

Машина остановилась напротив подъезда. Мотор работал. Фары погасли. Из машины никто не выходил.

Внутри квартиры тишина стала абсолютной. Буторин достал пистолет. Коган замер у черного хода, сжав в кармане «ТТ». Сосновский наклонился ниже подоконника, перешел на другую сторону окна и снова замер. Шелестов, не отрываясь, смотрел на дверцу автомобиля. Сейчас либо откроется, и выйдет свой, знакомый, либо выйдет чужой — и тогда начнется прочесывание дома или штурм квартиры этажом выше. А может, не выйдет никто, и машина простоит вечность, выматывая нервы. Он сообщил Коротину адрес, значит, по этому адресу должны приехать, причем приехать быстро. Но время шло, и никого…

Внизу хлопнула дверь подъезда. Тяжелые шаги, мужские, их двое. Поднимались медленно, с остановками.

Буторин вжался в стену. Шаги прошли второй этаж, поднялись на третий и замерли у их двери. Тишина такая, что слышно, как в кармане у Когана позвякивают монеты — он зажал их в кулак, чтобы не гремели. И, наконец, звонок. Короткий, дребезжащий, как больной сверчок. А следом — голос, тихий, спокойный, с легкой хрипотцой:

— Открывайте, свои. Ковер приехал.

Шелестов выдохнул, и этот выдох был длиннее, чем вся война. Он посмотрел на Буторина. Тот кивнул. Ложная тревога, снова не те. Наверху открылась дверь, раздались радостные голоса — женские и детские. Значит, действительно ковер. А за окнами все так же светлел июньский вечер. По бульвару шла девушка в белом платье под руку с лейтенантом, который сильно хромал и опирался на палку. Они смеялись! Кто-то играл на гитаре во дворе. Жизнь, наконец, возвращалась в свои берега — медленно, трудно, но настойчиво, как трава сквозь асфальт.

Движение началось через час. Шелестов сразу понял, что эти люди приехали по их душу. Их было много, человек десять, но никакого шума, суеты, голосов. Они торопливо вошли в дом с двух сторон: по пять мужчин со двора и со стороны улицы. Потом послышалось множество шагов по обеим лестницам. Кого-то наверняка оставили внизу, а остальные прошли на третий этаж к квартире номер 10. Тишина была недолгой — наверху постучали в дверь, кто-то позвал голосом. А потом довольно быстро дверь открылась. Отмычка? Открыли замок?