Книга Война после победы, страница 98 – Александр Тамоников

Оперативники насторожились. Ну вот сейчас все будет понятно. Они продумали уже пути отхода. Выйти из блокированного подъезда невозможно. Остается только одно, и все роли уже распределены. Если эти люди начнут проверять все квартиры в подъезде, а такой вариант нельзя отбрасывать, то рано или поздно откроют и эту. А значит, надо прорываться раньше, когда только станет понятно, что их ищут враги, а не друзья. По плану группа откроет окно во двор и вниз прыгнет Буторин с двумя пистолетами. Он будет прикрывать огнем всю группу, а когда товарищи уйдут дворами, последует за ними — если, конечно, останется жив. Самая трудная работа будет у того, кто останется в живых последним. Он должен будет любой ценой добраться с архивом до Лубянки. И нельзя рассчитывать ни на помощь дворников, ни на помощь постовых милиционеров. Все они станут проверять документы, выяснять личность и, что бы ты ни говорил, будут пытаться сначала доставить в отделение милиции. Никому не верилось, что после всех трудностей и опасностей там, на Западе, они столкнутся с такой проблемой здесь, в Москве, всего в десяти километрах от Лубянки. В ситуации, когда нельзя верить никому…

Шелестов вздрогнул, когда в дверь черного хода постучали. Коган медленно поднялся и прижал дуло пистолета к двери, пытаясь понять, где там стоит человек. Стук снова повторился, и раздался голос. Знакомый голос:

— Максим Андреевич, все хорошо! Это я, Коротин!

«Если бы еще быть уверенным, что все хорошо», — подумал Шелестов и взялся за ручку окна. Значит, надо прорываться! Жаль, а он подполковнику Коротину верил. Хотя, может быть, ему верил и Берия, причем не без основания. Могло быть такое, что Берия приказал взять архив, а свидетелей не оставлять в живых? Эта мысль поздновато пришла ему в голову. Он повернул ручку на створке окна и сразу увидел Платова. Тот прохаживался по двору, умышленно, как догадался Максим, попадая в квадрат освещенной части двора, куда падал свет из окна первого этажа. Платов курил и нетерпеливо посматривал на наручные часы, а потом вверх, на окна дома — особенно на неосвещенные. И Шелестов открыл окно. Платов сразу это увидел и махнул рукой:

— Максим Андреевич, поспешите! У меня мало времени! Нас ждут!

Когда открылась дверь и оперативники вышли на лестницу черного хода, подполковник Коротин, между прочим, одетый в форму, покачал головой и ехидно заметил:

— Не ожидал от вас, Максим Андреевич, такого недоверия к моей персоне, не солидно при вашем звании и в вашем возрасте. Вы хоть представляете, как у нас там все издергались из-за ваших фокусов? Даже начальство. Даже Платову приказали ехать лично во избежание эксцессов. А ведь могли быть эксцессы, а, Максим Андреевич?

Шелестов не отвечал, слушая эту, на первый взгляд, безобидную болтовню. Коротин был известным балагуром, когда дело не касалось службы, но сейчас он явно пытался снять напряжение. Эксцессов и правда никто не хотел, но напряжение не снималось…

Не снялось оно даже тогда, когда они впятером, включая и Платова, вошли в кабинет Берии.

Июньская ночь за высокими окнами кабинета на Лубянке была непроглядной. Москва спала тяжелым, настороженным сном, но в коридорах наркомата еще горели лампы, отражаясь в натертом до блеска паркете. Тишина стояла такая, что гулкое эхо шагов казалось нарушением всех мыслимых уставов. Дежурный офицер у дверей кабинета и стоявший рядом подполковник Коротин, непонятно когда успевший снова до блеска начистить сапоги, посторонились, пропуская оперативников. Платов остался в приемной, кивнул Максиму, что можно заходить. Шелестов взялся за массивную бронзовую ручку, перевел дыхание и открыл дверь.