Книга Война после победы, страница 18 – Александр Тамоников

Михаил не заговаривал с ней. Он хорошо понимал, что эта дама — всего лишь хозяйка конспиративной квартиры, она никак не вовлечена в оперативную и шпионскую работу немецкого разведчика. Говорить нужно с другими. И тогда, когда они появятся.

Женщина тоже не заговаривала с ворвавшимся в ее квартиру вооруженным незнакомцем. В комнате стояла та особенная, ватная тишина, когда слышно, как скребется мышь за плинтусом и как тикают на запястье у Сосновского командирские часы.

Серый, мутный рассвет пополз по стенам. Сначала обозначились контуры шкафа-купе с мутным зеркалом, потом этажерка с книгами, потом фотография на стене — мужчина в дорогом костюме, с усиками и сдержанной улыбкой. Потом Сосновский разглядел лицо хозяйки: осунувшееся, бледное, под глазами залегли глубокие тени.

— Воды, — вдруг попросила женщина хриплым голосом. — Можно мне воды?

Михаил кивнул. Она встала, держась за спинку стула, прошла к умывальнику в углу, налила из кувшина в эмалированную кружку. Сделав несколько глотков, помедлила, а потом налила еще и поставила на край стола, ближе к нему, жестом указывая на кружку. Постояв немного и не встретив возражения, хозяйка повернулась к керосиновой плитке, чиркнула спичкой, зажгла огонь.

— Есть будете? — спросила она буднично, не оборачиваясь. — У меня есть хлеб и яйцо. Одно.

Это было так неожиданно, что Сосновский чуть не улыбнулся: «Что это? Ее ошибка или умышленный ход? Она ведь сейчас мне явно показала, что не боится меня, что все ее страхи были не более чем спектаклем. Она за мной наблюдала, изучала меня».

— Буду, — ответил Михаил коротко.

Женщина сварила яйцо вкрутую, нарезала хлеб тонкими, почти прозрачными ломтями, выложила на тарелку и поставила перед ним на угол стола. Сама отошла к окну и стала смотреть на него.

Сосновский ел быстро, не сводя с нее глаз. Пистолет лежал рядом, под правой рукой. Яйцо пахло серой, хлеб был черствым, но он жевал, делая вид, что голоден, что устал как собака.

— Ты так и не сказала, кто ты, — бросил он, проглатывая последний кусок.

— А вы не спросили, — ответила она тихо. — Вы всю ночь молчали.

Сосновский это скорее почувствовал, чем услышал. Он специально ослабил палец на спусковом крючке пистолета, чтобы от неожиданности не нажать на него и не выстрелить. Наконец-то, а то уже становилось непонятно, как вести себя дальше, как спровоцировать хозяйку.

Вдруг дверь в комнату распахнулась, и два человека ворвались внутрь как вихрь. Коренастые, в штатском, они действовали умело. Сосновский сделал вид, что хотел отскочить к стене с пистолетом, но первый, с лицом, перечеркнутым белесым шрамом через всю щеку, в два прыжка оказался рядом и выбил оружие ударом руки. Второй, навалившись сзади, заломил Михаилу руки, прижал лицом к столу, рассыпая крошки.

— Тихо, сука, — прохрипел человек со шрамом на чистом русском. Он поднял пистолет Сосновского, повертел в руках, сунул себе за пояс. — Лежать, паскуда! И не рыпайся!

Женщина стояла у окна, прижав ладонь ко рту. Выглядела она испуганно, но в ее глазах не было настоящего ужаса. «Интересно, — подумал Сосновский, — как она умудрилась дать знать этим людям, что в квартире опасность, чужой?» Обыскали его быстро, профессионально. Вывернули карманы, содрали пиджак. Нашли документы — липовые, на имя Александра Штрубе, обрусевшего немца, механика из Пскова. И вторую обойму.