Книга Война после победы, страница 24 – Александр Тамоников

— Гадаем на кофейной гуще! — зло бросил Шелестов, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони. — Агапцев, засаду сюда! Если все сделали аккуратно, но бумаг не нашли, а старик жив еще, может, и не выдал им всего. Может, они вернутся. Проверить, не осталось ли чего, поискать тайник, или привести кого-то из своих на эту явочную квартиру.

Они вернулись в дом. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени от развалин легли на мостовую. Шелестов подошел к окну, из-за плотной шторы выглянул во двор. Пусто. Лишь воробьи купались в пыли.

— Значит так, Агапцев. Ты дуй к себе в управление, докладывай. Бери группу захвата, самых надежных. Вернетесь затемно. Я остаюсь здесь. Посижу пока один, послушаю тишину. Если немцы наведаются раньше — встречу.

— Одному опасно, — возразил Коган.

— Ничего. Стариковская квартира, — усмехнулся Максим, расстегивая воротник гимнастерки и доставая из кобуры пистолет. — Буду старым антифашистом Лямпрехтом, который внезапно вернулся. У них нервы сдадут. А ты давай, быстро!

Агапцев и Коган вышли из дома, плотно притворив за собой дверь. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых напольных часов в углу. Шелестов сел за стол, вполоборота к окну. Положил перед собой пистолет, придвинул пепельницу. Пахло книгами, пылью и еще чем-то неуловимым, тревожным — запахом чужой оборванной жизни и близкой затаившейся смерти. Он ждал…

Город медленно погружался в сумерки, и в развалинах Кенигсберга начиналась своя, ночная жизнь. Та, в которой черные чемоданчики значат гораздо больше, чем человеческие судьбы. Хотя содержимое того чемодана как раз касалось людских судеб. И очень многих.

…В это время Сосновского с завязанными глазами везли в машине. Михаил понимал, если его не убили сразу, значит, разговор будет, значит, руководство этой группы в плачевном положении — ни связи, ни понимания обстановки, ни перспектив. Они понимают, что рискуют, но для связи у них только рация, которая молчит, и квартира, адрес которой знает начальство за линией фронта. Только вот для рации, скорее всего, уже нет питания. А насчет линии фронта и начальства тоже многое понятно. Они не знают, как им быть!

Эта ситуация подтвердилась, когда, все так же с завязанными глазами, придерживая Сосновского под руки, ему помогли подняться по нескольким ступеням и войти в какое-то нежилое помещение, судя по запаху. Не было запаха человеческого жилья, пищи. Запах пыли в выстуженном за зиму помещении, запах неустроенности. Сосновский, повинуясь чужим рукам, остановился. С его глаз сняли повязку, и Михаил машинально прищурился. Но яркого света от окна или от лампочки не было. Полумрак, скорее, складского помещения, чем жилого. Кирпичные стены, которые никогда не видели штукатурки, запыленное окно чуть выше, почти под потолком, и вокруг какие-то ящики, сложенные трубы, деревянные конструкции. «Это же склад, — догадался Михаил. — Если я отсюда выйду, то найти его не составит труда. Только вот задача моя не выйти отсюда, не сбежать, а войти в доверие, внедриться. Сбегу, и они перестанут пользоваться этим убежищем. Временное оно. В постоянное убежище меня бы не привели».

Мужчина, сидевший под окном на старом раскладном кресле, поднялся, скрипнув древесиной, и не спеша подошел к пленнику. Он был высок, опрятно и неброско одет. Одежда поношенная, но сидела на этом мужчине лет сорока довольно изящно. Да и сам он был как-то неуместен на этом складе. Тонкие черты лица, светлый чуб зачесан направо. Свет из окна немного слепил Михаила, поэтому ему трудно был разглядеть этого человека. Ну а тот, видимо, видел гостя хорошо и успел разглядеть во всех подробностях. «Ну пусть видит и дырку от пули на правом рукаве пиджака», — подумал Сосновский.