Книга Война после победы, страница 31 – Александр Тамоников

Когда Анну отпустили в душ и выделили ей комнату вместе с тремя женщинами вольнонаемными, в кабинет вошел Буторин. Выслушав рассказ Шелестова о происшествии на берегу, он положил на стол шифровку.

— Ну, в общем, Москва подтвердила, что подобным шифром пользовались у нас в НКВД до войны. Они там себе на заметку взяли. У меня такое ощущение, что Платов даже не удивился.

— А ты когда-нибудь видел Платова удивленным или нервничающим? — удивленно вскинул брови Шелестов.

— Ну, это да, — кивнул Буторин, — но я о другом: получается, что кто-то держит отсюда связь с Москвой?

— Ну а почему такого не может быть? — пожал плечами Сосновский. — Тот, чья фамилия имеется в этом архиве, вполне может о нем знать и быть заинтересованным, чтобы его найти и уничтожить. Или использовать, но уже по своему усмотрению.

Сосновского заперли в комнате с маленьким окном. Он уже подумал, что его решили уморить голодом или дать умереть от жажды. Иногда Михаил слышал разговоры за дверью и за окном. Эти люди кого-то ждали, но тот человек не возвращался. А когда за окном стемнело, за Сосновским пришел неразговорчивый мужчина, судя по всему, латыш. Они прошли длинным коридором и очутились в небольшой комнате с открытым настежь окном, которое выходило в сад. В саду была непроглядная темень, а сам Иван, как он себя называл, стоял у окна, и будто не мог надышаться воздухом и ароматом свежей зелени.

«Да, — подумал Михаил, — только и осталось, что нюхать листья в саду». Город, еще недавно бывший цитаделью прусского духа, лежал в руинах, и сквозь запах известковой пыли и гари уже пробивался терпкий дух молодой крапивы, жадно лезущей из-под обломков. В этом каменном месиве, среди остовов соборов и почерневших коробок бюргерских домов, жили по своим, неведомым обывателю законам, тени. Впрочем, то, что подышать свежим воздухом немцу захотелось, было не удивительно. В этом прокуренной комнате пахло кислой капустой и подвальной сыростью. «Все-таки это какие-то старые склады, — подумал Сосновский. — Они для меня стараются, показывая, в каких условиях обитают, или на самом деле все так плохо. Неужели приличнее помещений у них для жизни нет? Ведь первый же постовой милиционер остановит пропахшего кислой капустой человека».

Для немецкого резидента, а Сосновский был уже убежден, что «Иван» и есть немецкий резидент, — он стал тем, кого ждали: проводником из-за когда-то существовавшей линии фронта, вестником из развалин рухнувшего рейха. Небольшой столик между двумя креслами был накрыт белой чистой тканью, а на нем красовалась бутылка французского коньяка и легкая закуска в виде мясных и рыбных консервов, хлеба и удивительно откуда-то взявшегося круга копченой колбасы.

Сейчас немец был другим, не таким, как при их первой встрече. Несмотря на простую рубашку и поношенный пиджак, Иван демонстрировал лучшие манеры истинного германского офицерства времен рейхсвера. Династии, потомственные военные, корни, уходящие вглубь веков.

Иван уселся в кресло, но сейчас перед Сосновским сидел не щеголь с моноклем и не бледный теоретик. Это был матерый лис — с тяжелым взглядом и руками, спокойно лежащими на столе как оружие, готовое к бою. Он рассматривал Сосновского цепко, но без враждебности, скорее, с усталым любопытством скульптора, изучающего глину.