Книга Война после победы, страница 33 – Александр Тамоников

— Церковь, — мечтательно протянул Иван, наливая еще. — А летом? Летом, когда жара стояла над Тиргартеном и все эти толстые бюргеры выходили к воде с семьями… Там, у Колонны Победы, всегда можно было встретить… женщин… — он сделал паузу, смакуя слово. — Помните таких, Александр? Высоких, светловолосых, с зонтиками от солнца. Не нынешних мышей, а настоящих немецких львиц.

Сосновский кивнул, чувствуя, как пот холодной струйкой стекает по позвоночнику. Тиргартен, Колонна Победы… Слишком просто. Это знал любой школьник. Нужно было дать деталь, которую знает только местный. Он вспомнил одну из своих явок, на тихой улочке в Шарлоттенбурге.

— Львицы, говорите? — усмехнулся Михаил, позволяя себе легкое покачивание. — Львицы были там, где деньги. На Курфюрстендамм, в кафе «Романский». Но настоящий цвет собирался в Опере. В вечер премьеры, когда давали Вагнера. Выходишь после третьего акта в фойе, а они стоят у колонн, в бриллиантах… и пахнет от них не порохом, а «Шанелью» и дорогим табаком. Помните тот запах, вперемешку с дымом от угольных печей, когда едешь домой на такси через мост Мольтке?

Он ввернул Оперу, Вагнера, мост Мольтке. Это была не просто география, это была атмосфера. Немец молчал несколько секунд, и в этом молчании Сосновский услышал тиканье своих наручных часов, которые он заводил каждый вечер в одно и то же время.

— Вагнер… — тихо произнес Иван. — Да. А еще был «Зимний сад» на Фридрихштрассе. Там подавали такое пиво, что кружка потела, как испуганная девушка.

— «Зимний сад»! — мгновенно подхватил Сосновский — Точно! А напротив, через дорогу, была маленькая лавка, где торговали жареными каштанами. Мы брали кулек и шли гулять к Шпрее, смотреть на баржи… Черт! — он махнул рукой, будто отгоняя наваждение. — Сейчас бы туда, хоть на часок…

Немец смотрел на него. Взгляд тяжелых век был абсолютно трезвым, но в глубине зрачков мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он провоцировал Сосновского, давая ему возможность проколоться на излишней осведомленности о военных объектах или штабах. Но Сосновский говорил только о довоенной, мирной жизни. Он описывал витрины магазинов на Лейпцигер-штрассе, вкус бутербродов с телятиной на вокзале Zoo, визг трамваев на Александерплац и тишину Музейного острова по утрам. Цитировал объявления у входа в зоосад и вспоминал, как однажды потерялся в районе Пренцлауэр-Берг, и его вывела к дому добрая фрау, которая пекла штрудель.

«Иван» пил и слушал, кивал, иногда вставлял свои замечания, и постепенно, как показалось Сосновскому, его подозрения начинали менять форму. Если сначала он видел в «Штрубе» самозванца, то теперь, рисуя столь живую и объемную картину Берлина, которую не вычитаешь в разведывательных сводках, начал склоняться к своей второй версии. Он решил, что перед ним действительно офицер СД, да не простой, а тот самый, зашифрованный связник из Берлина, который должен был лично возглавить поиски архива. Проводник, погибший при переходе, был лишь прикрытием, легендой. А этот… этот знает город как свои пять пальцев и ведет себя слишком уверенно для мелкой сошки.

— Хорошо говорите, Александр, — сказал он, чеканя каждое слово в тишине. — По-настоящему. Видно, что любите город.

Сосновский, чувствуя, как адреналин схлынул, оставляя после себя ледяную усталость, пожал плечами: