Книга Война после победы, страница 32 – Александр Тамоников

Сосновский знал закон: имя — это якорь. Назвать свое имя врагу — значит бросить якорь в его воду, дать ему за что зацепиться. Поэтому он был просто Александр Штрубе, посыльный, человек из-за реки. А Иван оставался Иваном. Он предложил поесть, пока есть время, выпить и поговорить о хорошем прошлом, о котором теперь можно только вспоминать. Где-то в глубине души Михаил уловил искренность. А ведь прав этот Иван: Сосновский по своему уровню намного выше помощников резидента. Те — боевики, костоломы, убийцы, фельфебели…

Они выпили и стали говорить о Берлине, о знакомых, о маршрутах. «Иван» слушал, чуть склонив голову к плечу, а Сосновский, изображая голодного и сразу захмелевшего человека, говорил охотно и много, окунаясь в реальные воспоминания довоенного Берлина, в котором проработал несколько лет.

Эта группа, глубоко законспирированная в Кенигсберге, сидела в информационной блокаде. Они не знали, что мир уже поделили в Ялте и Потсдаме, что Гитлер мертв, а Германия разрезана на зоны. Они жили слухами и приказами, которые уже никто не отменял, потому что некому было их отменять. Целью их жизни был архив СД — призрак, бродивший по руинам Кенигсберга. Говорили, что в этих папках — списки агентуры, счета в нейтральных банках, компромат на тех, кто сейчас примерял фраки победителей. Но за этим же архивом, как успел заметить Сосновский, охотился еще кто-то. Кто-то, кто не оставлял следов…

Иван снова наполнил рюмки. Он не предлагал выпить за победу — немец был слишком умен для этого. «А ведь он просто хотел поговорить, — подумал Михаил, — не только прощупать меня, но и просто поговорить со мной, видя во мне равного себе».

— Скучаете по дому, Александр? Или вы пруссак? Хотя, судя по произношению, нет, — Иван говорил, и в его голосе действительно зазвучала ностальгия, которую трудно подделать. — Я вот по Берлину скучаю. Не по этому пеплу, а по довоенному, настоящему.

Сосновский внутренне напрягся, но внешне лишь расслабленно повел плечом. Это была проверка. Он знал Берлин. Он жил в нем, ездил по его улицам на машине, бродил по его паркам, бывал в музеях, театрах, винных и пивных погребках. Ностальгия ностальгией, но сейчас игра шла ва-банк. Этому Ивану нужно во что бы то ни стало решить для себя: верит он этому Штрубе или нет. Если он заподозрит в нем не связника из СД, а русского чекиста, они оба умрут здесь, в этом подвале. Или не оба. Один.

Они пили, медленно, смакуя жжение в горле. И разговор потек…

— А помните Литценбургерштрассе? — спросил «Иван», и его глаза подернулись маслянистой пленкой воспоминаний. Он изображал опьянение, но Сосновский видел, что рука немца, ставящая кружку, ни на миллиметр не промахивается мимо выщерблины на столе.

— Литценбургер? — Сосновский хмыкнул в кружку, позволяя голосу стать чуть более тягучим. — Там у «Кранцлера» лучшие пирожные с заварным кремом подавали. Моя кузина, фрейлейн Эльза, с ума по ним сходила. Мы ходили туда по воскресеньям, после службы в церкви Кайзера Вильгельма.

Иван чуть заметно приподнял бровь. Церковь Кайзера Вильгельма была не просто достопримечательностью, это был символ. Сосновский назвал не только улицу, но и точный адрес «Кранцлера», который находился рядом с ней, и приплел бытовую деталь. Это было сильно.