Книга Война после победы, страница 38 – Александр Тамоников

— Что за старик? — ленивым голосом спросил Сосновский, повернув при этом голову не к «Ивану», а к русскому, которого немец назвал Власом.

Тот напрягся, попытался вытянуться по стойке смирно еще больше и вопросительно посмотрел на этого странного человека за столом, который и гостем вроде не был, и пленником тоже.

— Господин офицер, — пробормотал Влас, не понимая, почему его командир молчит, и как ему быть в этой ситуации. Сосновский решил помочь.

— Оберштурмбанфюрер, — небрежно произнес он свое воображаемое звание в СС. — Так что за старик? Он имеет отношение к нашему делу?

Теперь немец вступил в разговор. Хоть как-то, но понимание, что собеседник старше тебя по званию, должно было отразиться в его дисциплинированном мозгу. Если уж он начал верить этому человеку, то должен и звание принять на веру. И Иван стал рассказывать, что русский полковник заходил к этому старику, когда вышел из коттеджа с чемоданчиком. Но узнали они об этом от своей осведомительницы сутки спустя. В доме они ничего и никого не нашли, только в сарае сожженные остатки чемодана. Первая же мысль была, что документы у старика, он унес их и где-то прячет. Хуже, если уже у русских в НКВД, но, как выяснилось, русские все еще ищут архив, и за ними следят другие люди. Теперь понятно, что англичане. И вот старик нашелся. А раз он прячется, то архив, наверняка, при нем.

«Как сообщить своим, Шелестову?» — Сосновский медленно затягивался сигаретой, но мозг его лихорадочно искал решение. Пустой спичечный коробок лежал в боковом кармане пиджака, внутри, под саржевой подкладкой, небольшой клочок бумаги и в заднем кармане брюк огрызок карандаша, настолько маленький, что его нащупать сложно, даже проведя рукой по ткани. Все это предусмотрено, но как передать записку? Как сделать так, чтобы оперативники увидели, что он передает сообщение?

Сосновский поморщился, когда ему сообщили о том, как здесь справляют нужду, и отправился на третий этаж, где был свежий ветер, и где еще оставались пространства, не загаженные людьми. По крайней мере, так у него была гарантия, что никто не подсмотрит, как он пишет записку. И тут он с высоты третьего этажа через пролом в стене увидел Буторина. Виктор, сдвинув на затылок кепку, сидел метрах в пятидесяти возле старого сарая и гладил большую лохматую дворнягу.

Вполне мирная картина жизни, соседствующей с этими развалинами. «Молодцы, ребята, — улыбнулся Михаил. — Они там с ума сходят, не зная, что со мной, жив я или нет, вот и решили показаться, чтобы я мог понять, что они рядом, что могут прийти на помощь в любой момент». Он снял с головы кепку и, подняв руку, стал махать ею в воздухе. Буторин тут же уловил боковым зрением движение наверху и повернул голову. Сосновский сделал ему знак ждать. Тот молча кивнул и снова принялся гладить собаку. Пес жмурился от удовольствия, подставлял мохнатую голову и клал морду на колени человеку, пытаясь лизнуть ему руку. Буторин руку убирал и строго грозил собаке пальцем. Та воспринимала это как игру. «Даже животные соскучились, истосковались по нормальной жизни», — подумал Михаил, разглаживая на плоском камне свой клочок бумаги. Через две минуты он свернул его, сунул в спичечный коробок и вложил туда же небольшой камешек. Бросок, и, мелькнув в воздухе красной этикеткой, коробок улетел в сторону Буторина. Тот только посмотрел на Сосновского и коротко кивнул: вижу, подниму.