Книга Война после победы, страница 42 – Александр Тамоников

А этот старик, лежащий сейчас под ногами… Они знали его имя, знали, что он, старый слесарь судоремонтных мастерских, всю войну прятал в своем подвале сбежавших военнопленных и слабосильных, кому приказывали идти на верную смерть. Когда город пал, он не стал прятаться, а пришел к комендатуре, назвав себя: «Я антифашист. Чем могу помочь?» Ему дали пропуск. А он, оказывается, последние две недели выслеживал тех, кто прятал оружие и взрывчатку, и бесстрашно стучал в двери советской военной контрразведки. Сегодня он принял пулю, предназначенную, возможно, тому, кто пришел его спасти. Сосновский медленно присел на корточки, протянул руку, закрывая старику глаза, и тихо, по-русски сказал:

— Зря ты это, отец. Победу не уберег. Свою победу.

Он знал, что старик плохо говорил по-русски, только самые нужные слова, но ему казалось, что тот поймет интонацию. В ней была та щемящая, непередаваемая боль, которая не имеет национальности. Сосновский поднялся. Где-то в портовой части города размеренно стучал отбойный молоток — это восстанавливали причал. Жизнь пыталась пересилить смерть, но здесь, в этих развалинах, смерть напоминала о себе запахом горелого тряпья и оседающей на зубах кирпичной пылью.

Он вспомнил еще одного немца — Фрица. Невысокого крепыша с опухшими от недосыпа глазами. Они встретились в тридцать восьмом, в кафе на Кройцберге. Фриц работал в типографии, печатавшей партийные газеты, и воровал чистые бланки и печати. Он был закоренелым подпольщиком и относился к «швейцарскому коммерсанту» с настороженностью, но, когда убедился, что Михаэль свой, однажды сказал: «Мы проигрываем эту битву, Михаэль. Но мы выиграем войну. И тогда… тогда я выпью настоящее пиво и посажу яблоню. Здесь, в Берлине. Красное яблоко на земле, где не будет свастик».

Фриц погиб в 1944-м во время бомбежки. Его типографию разбомбили союзники. Говорили, что он до последнего пытался вытащить из-под обломков ящик с документами, которые ждал Центр…

Подошли двое автоматчиков из комендатуры. Молодые, с брезгливым ужасом в глазах. Им было непонятно, почему эти люди и майор Агапцев так долго стоят над этим немцем? Война кончилась месяц назад. Победа. А здесь — какой-то старик, пуля, и на лице майора такое выражение, словно он сам только что потерял что-то важнее, чем бой в подворотне.

— Товарищ майор, — тихо сказал один из бойцов, — машина приехала. Что прикажете?

— Отвезите в морг. Оформляйте как жертву бандитского нападения. Отметить в документах: антифашист, оказывал содействие. — Он помолчал и добавил: — Хоронить отдельно. Сообщите коменданту, пусть выделят людей. Похороним с почестями.

— Слушаюсь, — козырнул боец, хотя приказ показался ему странным.

Сосновский пошел прочь. Он не оглядывался, знал, что образ этого старика с руками, навеки закованными в железную окалину, теперь останется с ним навсегда, как и те, другие, чьи лица стояли перед ним во мраке кенигсбергских развалин. Победа была взята, но цена ее продолжала капать на раскаленные камни Европы, как эта густая, черная кровь, которая уже не свернется…

Он вышел на узкую, расчищенную от завалов улицу, где на обгоревшем остове трамвая сидел тощий кот и умывался, щурясь на солнце. Жизнь продолжалась. Но Михаил Сосновский знал, что сегодня стал старше на целую жизнь. Он хоронил не просто союзника, он хоронил последнюю надежду на то, что самое страшное в этой войне можно было предотвратить раньше, если бы таких, как этот старик, было не несколько, а миллионы.