Книга Неверморе, страница 100 – Елена Ядренцева

Я никогда ничего не загадывал надолго: смотреть на море; посмотреть других людей; пережить школу (годы тут дробились на дни, и на каждый была одна и та же цель); сбежать к друзьям; не разочаровать друзей; выручить Камышинку; не сойти с ума. У меня не было цели вырасти в кого-то важного, так что я даже не могу сказать, насколько плохо справился. Наверное, так: для существа с моим предназначением я делал недостаточно.

Мира выходит из душа: как всегда, уже в пижаме. Сколько мы их сменили, этих комнат на одну ночь? С коврами и без, с окнами во всю стену и под потолком (а пару раз створки захлопывались только шваброй), с чайниками и электроплитами – и с вывернутой из стены розеткой; пропахших куревом, отсыревшей штукатуркой, кондиционером для белья, сыром-косичкой. Я люблю быть в дороге, в ней я забываю, каким обязан быть, но тут главенствовали рациональные соображения: чем быстрее мы движемся, тем позже нас отыщут; чуют только кого-то, кто застыл на одном месте.

Я взобрался на подоконник и смотрел на вывески, а Мира теперь смотрит на меня: то ли ей тоже хочется сидеть именно здесь, то ли неясно, могут ли преподаватели сидеть на подоконниках.

— Что, Мира?

— Мы уже сейчас заснем, а вы меня еще сегодня ни о чем не спрашивали.

— А что, так хочется что-нибудь посчитать или прицельно описать? Завтра спрошу как следует. Сегодня выходной.

Может, зря я произнес эти слова; может быть, верно Крачка утверждает, что из моих уст это звучит противоестественно. Я не смотрел на дверь, и Мира не смотрела, но он ведь и появился не из-за двери. Только что не было – и вот, сидит, расставив ноги, на местном диване с порванной обивкой; уже пьет кофе. Я совсем чуть-чуть не успел.

Алмазов, как обычно, в черном, начинает с обвинения:

— Я тебе что сказал?

О, да полно всего. «Что ты раскис-то, умирать он вздумал, – так каждый может!» – это при знакомстве, «пойди спаси девчонку» – это дальше, и, наконец, последнее: «Или девчонка, или универ».

Я превосходно помню, как он это говорил: как будто уговаривал выйти на лишнюю смену, подхватить лишние пары. Ну да, подумаешь, девчонка, одной больше, одной меньше, фигня какая-то! Чё я-то заморочился?

А я не понимал, как вообще такие вещи объяснять словами: вот я ее обнаружил, я ее нашел, я показал ей море, я сводил ее в первый рейд, игрушечный, конечно, тренировочный; срезал с нее шнурки и пару раз заглядывал в ее кошмары (убедиться, что справляется). Она уже один раз пожертвовала собой ради служанок из дворца, которых знала без году неделя, и не ее вина, что эту жертву принести ей помешал я; и главное – если ее сейчас попросят отдать саму себя ради кого-то там, кого угодно, – она же почти точно согласится.

Алмазов шмыгал носом и сморкался в бумажные платочки, ему бы больше пошел тканевый старинный, я чуть было не предложил; мы в тот раз встретились в учебной части – Алмазов в кресле, я на стуле, стол завален папками, и среди них, конечно, чашка с кофе. Потом кофе пошел рябью.

— Ты что? – спросил Алмазов. – Ты чего, совсем? Психуешь, что ли? Ты же мне щас все обрушишь.

Дверцы у местных шкафов были тонкими, стеклянными; долго не выдержат. Да окна тоже непрочные. Нельзя людей делить на тех, кем можно жертвовать и кем ни в коем случае нельзя. У сына спонсора был хотя бы мизерный шанс очнуться самому, у Миры после экстренного возвращения огня его не стало бы.