Книга Неверморе, страница 102 – Елена Ядренцева

— А зачем тут капельница?

Даже дотрагивается кончиками пальцев. Три Точки выдыхает через нос.

— Так! Капельница для того, любовь моя, чтобы восполнить дисбаланс веществ.

— Так у него же…

— А не важно! Тело есть, тело измучили, телу можно помочь. Мира, держи свой документ.

Но я не видела, чтобы М. мучился, мы же все время были вместе. Да, мне объяснили, что он сам спас того мальчика, которому я должна была отдать огонь; да, М. сделал так, чтоб его силы к мальчику ушли не сразу, чтоб мы сперва успели в путешествие; да, а сейчас откат, тут только ждать и верить. Я никогда не видела, чтоб кто-то растворялся не чтобы перейти куда-то, а вообще, совсем. Он размывался как-то пятнами: вот вместо щеки белое пятно, а вот – прозрачное; вот волосы выцветают по краям; а вот сквозь грудь просвечивает пол. И на секунду я подумала: а кто это такой, кто это тут лежит, чье это тело? Потом Алмазов заорал матом, положил руки прямо на пятно на груди М. и стал бормотать:

— А ну-ка, не смей, вот только попробуй мне, ты эту на кого оставил, ты вообще куда собрался? Умный, ох умный, только соображалка в жопе! А ну, не смей, никто тебя не отпускал, уходит он, я тебе щас уйду, я тебе щас такой уйду… А ну, вертайся взад, ничё еще не успел, если так каждый будет съебывать, ты чё вообще мне?

Ну, может, я передаю не очень точно; по крайней мере, под такое бормотание цвет к М. вернулся быстро, а Алмазов встал, шатаясь. М. же ведь даже мог не жертвовать собой, этого мальчика бы все равно спасли, все вместе, а про меня Алмазов просто так сказал, чтоб от него отстали. Зафиксировать разговор. Ну вот; теперь мы все в палате, Камышинка зачем-то медленно гладит одеяло М., щеки у нее бледные с красными пятнами, а Три Точки говорит:

— Теперь ты, Мира. Нет, делиться с ним не надо, если б он мог принять, мы скинулись бы сами. Чем смог, Александр Геннадьевич ему помог. Но! – Тут он даже палец воздевает, а рука Камышинки перестает двигаться. – Но! Если мы поймем, какого хрена он так сделал, а не иначе, какого хрена он не взял с нас долга хотя бы этой помощью дурацкой – мы, может, поймем, что ему сказать, чтоб он вернулся.

— А при чем тут моя устойчивость?

— Вот молодежь пошла, все надо объяснять! Читать не пробовала? Ладно, ладно, извини. Знаешь такое: пока объяснял – сам понял? Вот пока мы тебе будем показывать… всякое там, что знаем про него, – пока покажем, может быть, сами поймем.

— А может быть, он не хотел бы, чтобы Мира знала.

Голос у Камышинки мелодичный и какой-то хрупкий: сосулька свешивается с ветки и вот-вот сломается.

— А кто вот так пытается уйти, тех мнения мы не учитываем.

Три Точки Сверху машет рукой; точно бы что-нибудь сбил, но в палате ничего нет. Я все еще в пижаме, мы же не выходили на улицу, примчались напрямую. Как будто М. поможет капельница. Все из-за меня. И тут же слышу его голос: «Нет, не из-за тебя» – его манера очень ровно говорить очень простые вещи.

— Да еще ты тут навесь на себя вину, – шипит Три Точки Сверху вторым голосом, – всем нам, конечно, сразу станет легче. Он взрослый мальчик, сам решил, сам воплотил!

Камышинка подходит, трется носом о его шею и обнимает сзади; руки Трех Точек повисают вдоль туловища. Дверь приоткрыта. На этаже темно, мы тут одни; в конце коридора тускло светится автомат с сухариками. И я смотрю на них троих: на Камышинку (какой соседке оставлять детей, если живешь в лесу?), на Три Точки (он трется подбородком о Камышинкины сцепленные руки); на М. Вот он бы точно сейчас спросил: а ты сама что хочешь?