Онлайн книга «Неверморе»
|
Воздух дрожал, слова давались плохо. — Я уйду. Опасно. — Иди-иди, проветрись! Тоже мне нашелся… Но это все, конечно, мы не станем вспоминать сейчас, при Мире. Она смотрит на Алмазова и на меня, и снова на Алмазова – не может понять, почему мы с ней не бежим. Так даже лучше. Мне вот только жаль утра. Жаль, что завтра мы с Мирой не забросим на плечи рюкзаки и не шагнем – в лес, в поле, просто по дороге; жаль, что не будем с ней искать пять желтых вещей (это в городе) или пять птиц (это в лесу, обычном, не в черном); и, в конце-то концов, я не спрошу у нее, уделял ли Крачка хоть чуть-чуть внимания орфографии и почему она прогуливала пары. — А ты, – Алмазов, конечно, вынести не может, что я на него не смотрю, – а ты мне что ответил? Будто бы он сам не помнит. Я сокращаю всю нашу дискуссию, опускаю мелкий звон стекол и перевожу: — Я сказал, что вас понял. — А камеры, скажи мне, камеры-то там были? — Разумеется. К чему он ведет? Будто я решал задачу и что-то упустил в самом условии. Я уже очень скоро упаду, но прежде надо как-то все-таки доспорить, как-то скруглить разговор, чтоб не было невежливости; ах да, и с подоконника слезть. Тапочки надеть. Жаль, что, когда я растворюсь, уже не увижу, растает одежда вместе со мной или приземлится на пол; в любом случае тапочки здесь одноразовые, а остальная одежда принадлежит мне, так что ничего чужого я с собой не заберу. * * * — Мира, скажи, пожалуйста, а ты устойчивая? Вот что бы тут ответить. У М. шикарная кровать, можно менять угол наклона, поднимать бортики и опускать, только это все не важно, потому что глаз он не открывает. Мне вообще кажется, ему бы больше нравилось в гостинице, и уж на этот раз он бы не смог мне уступить лучшее спальное место. Наконец-то! От руки тянется трубочка капельницы; я вспоминаю, сколько раз эта рука сжимала мою, подхватывала мой рюкзак, отводила мне волосы с лица (после вопроса, можно ли). М. бледный, как все рыжие, и вены на запястье видны ясно. Хочется думать разную фигню. Да вы чего? А кто у меня спросит сто бесячих мелочей? Кто распахнет очередную дверь, чтоб за ней оказалось что-то удивительное? И мы же с вами не доели бутерброды. И без вас, кстати, меня выгонят из универа, не за прогулы, это все как-то оформлено, а просто. Вы куда вообще решили?.. Это все тот же реабилитационный центр, где когда-то отлеживалась я, но палата какая-то особо пафосная, на одного, и стены белые без пятнышка. М. не понравилось бы. Я в палате не одна. Стульев здесь не было вообще, и Три Точки Сверху притащил четыре штуки из столовой, я помню эти стулья: стальные ножки, пластмассовые сиденья. На одном сидел Алмазов, но потом сказал: «Вот придурок» – и ушел; еще на одном должна бы сидеть Камышинка, но она просто опустилась к М. на покрывало; еще на одном – я. Три Точки медленно подписывает мою характеристику (из нее явствует, что я все это время проходила какую-то суперважную, невероятно сложную индивидуальную практику и показала себя наилучшим образом) и повторяет: — А? Устойчивая или нет? — Олег, не надо. — Чего не надо? Может, мы тогда поймем… — Если вы все хотите, чтобы я с ним поделилась, то я бы уже давно! Но я не знаю как. Камышинка как будто примороженная; если воду схватило первым льдом, она не будет плавной. Держится за щеку, не видит этого и спрашивает: |