Книга Неверморе, страница 97 – Елена Ядренцева

— В пекарне булочки так густо посыпаны пудрой, что самого теста не видно.

— Верно, дальше.

— Вот уличный музыкант играл на этом… как правильно-то? Как гармошка с кнопками, а рядом две его собаки, и одна сидела смирно, а другая ходила, тыкалась во всех.

— Какая тыкалась?

— Черная.

— Принимается. Дальше?

— На витрине у манекена оторвалась рука, валялась на полу, а он такой растерянный… Внизу на бульваре деревья кутают в разноцветные фонарики.

— Да?

— Опутывают ими! В парке на скамейке лежала синяя перчатка. А кстати, почему у Трех Точек кухня закрывается на истерзанную варежку, кто ее рвал-то?.. На почтовом ящике кто-то нарисовал улыбку белой краской. Женщины носят платки прямо на пальто.

— Конкретнее.

— Когда мы шли по переулку, перед нами шла женщина, пальто зеленое, а платок черный в красных розах.

— Хорошо, еще три вещи.

— Да для чего это все?

— Чем ты внимательнее к миру и чем проще тебе сосредоточиться, тем проще потом будет прочитать других; все это нужно для работы, я же говорил. Я хочу, чтобы тебе скорее приходилось прятаться от лишнего, а не тянуть картинки из последних сил.

— А если я не хочу, чтобы мне приходилось прятаться?

Мы все идем по улице; мы постоянно движемся, когда не спим, не едим и не любуемся. Вообще-то, на дворе зима, но мы на юге, поэтому я почти не мерзну. Снега нет, только изредка сыплет белая крупа, и на днях мне пришлось напомнить М., чтобы надел хотя бы куртку, если уж не шапку и шарф, – он так и норовит ходить в толстовке. Наши рюкзаки то тяжелее, то легче, вот сегодня снова легче; мы постоянно что-нибудь вымениваем, продаем, оставляем на хранение у Трех Точек или Камышинки, преподносим в дар лесу; М. как-то следит, чтоб то, что куплено лично мне, в дары не попадало.

— Почему не хочешь?

Людей на улице много: время ужинать, и все идут домой с работы. Называй не хочу: кто-то несет букет, завернутый в газету, кто-то никак не может закурить (ветер холодный), кто-то застыл у вывески и шевелит губами. Я представляю, что все их мысли, все их впечатления с раннего детства станут мне доступны: я прочитаю и старушку в сером шерстяном пальто, и мрачного мужчину с розами в газете (и с чего я взяла, что там именно розы?), и девушку в колготках таких тонких, что кажется – она спешит на красный с голыми ногами.

— Я же с этим всем не справлюсь.

— Нет, не совсем так. Ты не слышишь сразу все, ты читаешь только того, на кого смотришь, кто тебя интересует, – обычно это родственники пропавших или сами пропавшие; их дома тоже хранят память. Понимаешь?

— То есть вы меня сейчас читаете?

— Да, только верхний слой.

Спасибо и на этом.

— Ну? Три вещи.

Вот бы сбросить рюкзак, отогреть руки, вымыться горячей водой и аж до самого утра не делать вид, что я что-то умею. Или целую неделю.

— Вы как будто хотите, чтобы я была лучше, чем я есть.

— Всего лишь чтобы ты справлялась так хорошо, как можешь, и не больше.

— А Камышинка своим детям говорит, что они у нее хорошие котята, просто так, по сто раз на дню.

— Но ведь тебе-то не пять лет.

«И ты не мой…»

Этого М. не говорит, но я все равно слышу. Вот точно я не его ребенок, очень надо! Да я вообще ничей ребенок, я уже, вообще-то, взрослая. Почему я могу искать людей и не могу назвать семь впечатлений вместо десяти? И когда мы в конце концов куда-нибудь придем. У Камышинки есть дом, пускай в лесу, у Трех Точек есть дом, а у меня…