Онлайн книга «Неверморе»
|
Бывают люди: хлебом не корми – дай влезть в чужую тишину и там освоиться. А что не с нами? Что не с нами-то? На вот… орехов в сахаре. Да что ты жрешь-то, что ли, водоросли одни? Орехи в сахаре раскатывались по полу, бумажный куль сминался в кулаке. Не хочешь? Ну и не надо, больно умный он! Да куда ты все время ускользаешь, с кем ты там шастаешь после уроков? Я видал девчонку, тощая! Бывают люди, которые даже после драки не поймут – за что. Да что ты нервный-то такой, я же как лучше! Про школу помню: залитые солнцем классы, новенькое ведро со старой тряпкой (мне нетрудно было помочь помыть полы, и я не понимал, где тут смеяться); полосатые леденцы (ими нужно было как будто бы затягиваться, изображая сигареты); настоящие сигареты (мне не предлагали, только однажды все же сунули в насмешку, попытались заставить закурить. Люди, опять же, редко понимают, что некоторые просьбы просто бесполезны, а угрозы – не действеннее просьб). Я помню описание земли: в том кабинете, в шкафу, хранились бутылки слез. Вот это плакал дух болота (мутная зеленая взвесь), вот это – ветер (видно только на просвет), это – огонь (бутылку будто опалили изнутри). Я взахлеб слушал про духов и где они живут и никого так не ждал, как Крачку с Камышинкой. После моих уроков мы шли гулять по нашей набережной, или просто вдоль моря, или на косу. Никого вокруг не было, море шумело, и Камышинка говорила: — Нет, да это они странные. Крачка поддакивал: — Да идиоты мелкие, перерастут. Мы делили обеды: их квадратный хлеб и соленая колбаса и моя запеченная рыба и свежие оливки. Пили молоко. Один раз Крачка все-таки заметил: — Постой, а это у тебя откуда синяки? Может, нам разобраться? Я представил, как они с Камышинкой придут в школу – и как меня потом замучают вопросами, кто это был. — Нет, правда, кто тебя так? Почему ты позволяешь? Крачка в те годы был уже высоким, Камышинка – чуть ниже, но все равно они успели стать старше, чем я: время в наших мирах течет по-разному. Они могли явиться, как мои брат и сестра, и показать, что я не один. Я представлял, как они входят во двор, распахивают двери, входят в мой класс в своих джинсах, в своих кожаных куртках, – но всегда отказывался. Мне было просто важно знать, что я – обычный; вокруг меня кипели склоки за власть, кто-то взбирался на гору, и кто-то с нее падал, распределялось, кто и с кем сидит и кто в кого кидает жеваной бумагой (расточительство!). Я все свои тетради и чернильницы носил с собой, ремень сумки обматывал вокруг запястья и представлял, как потом расскажу Крачке с Камышинкой про что угодно. Про историю мореплавания. Крачка, конечно же, не отставал так просто: — А почему твои родители не вмешиваются? Он всегда начинал некстати; шумел ветер, пахло водорослями, и мне хотелось только щуриться на воду и попросить померить Крачкины черные очки. Но тут вступала Камышинка: — А ты б Таисию Ивановну вмешаться попросил? — Ну это же другое. — Почему другое? Таисия Ивановна была Крачкиной бабушкой и, разумеется, понятия не имела, почему джинсы внука вдруг дубеют от морской соли, откуда у него в куртке ракушки и почему руки пахнут едким южным запахом (мы очищали грецкие орехи). В бутылках в кабинете описания земли жили еще и корабли: ладные, маленькие, они даже не казались пойманными; просто застыли временно, пока мы на них смотрим, чтобы потом опять поплыть по чьим-то снам. Мачты, и паруса, и канаты – не толще нити, которой мама вечно пришивала мне оторванные пуговицы (пока я не научился сам, чтобы она не охала); и маленькие якоря, и трюмы наверняка открывались, только флагов нет. Однажды учитель опаздывал, шкафы распахнули на спор, бутылки извлекли на свет. Я встал, чтобы вступиться, но не успел – кто-то уже кинул одну, а кто-то не поймал. Кораблик сник в осколках; на мачты с парусами опустился ботинок, даже не нарочно. Тут, конечно, не стоило садиться на пол и баюкать обломки; люди не любят непохожих. Я ошибся. Обычно чужой смех я слышал плохо, не отличал от общего восторга или одобрения; но тут мы с кораблем будто попали в шторм. Смех плескался о стены, перехлестывал через нас. |