Книга Неверморе, страница 111 – Елена Ядренцева

* * *

Я помню, как наткнулся на мешок под дверью; сперва решил, что это сковородки, кастрюли, утварь. Меня все рвались подбодрить и так и норовили чем-нибудь снабдить, даже коньки кто-то принес; Алмазов в день после горы все подливал мне в кружку коньяка, ждал, пока я заговорю. Но я не стал.

Меня побаивались. Я лучше всех искал людей и быстрее всех ходил туда-сюда, и деньги на моих счетах копились, но зачем они мне были? Я все хотел их перераспределить в пользу других и постоянно забывал. Немножко научился исцелять – и это было хорошо, как из травы плести. Как волосы распутывать.

Всю жизнь я думал: хорошо, я очень странный, но если постараюсь, то меня будут любить. Если буду полезен, если научусь подстраиваться; мне никогда не стать таким, как остальные, мне нельзя строить собственные планы, можно только наблюдать, но я могу сопровождать, могу помочь. В горе Крачка на миг увидел мой исходный облик и отшатнулся, а когда я вышел – принялся совать мне золото. Это нормально, что они сбежали, Камышинка с Крачкой, люди же правда портятся быстрее; это логично, дверь закрылась быстро, и я бы так и так толкнул вперед обоих… Но вот золото. Будто им даже нечего сказать мне, будто со мной и попрощаться лень – на, держи свою долю и не мешай нам больше. А я доли не просил.

Если не вышло с лучшими друзьями – выйдет ли с кем-то еще? Я работал, и спал по расписанию, и честно помещал в себя еду; подбрасывал отцу во двор деликатесы, пока не увидел, как он кормит ими псов. Возможно, надо было постараться и пригонять в его сети побольше рыбы, но я не мог видеть то море. Я придумал себе новое.

То море, к которому я так люблю сбегать сейчас и которое полюбила Мира, – ненастоящее, это только отпечаток. Никогда город не был виден от утеса, и уж тем более там никто не торговал клубничным льдом, зато собаки бегали во множестве. Это открытка. И это тот миг, в котором я хотел остаться после смерти.

Я старался не очень пугать тех, кого спасаю, вполуха слушал Алмазова и чуть что – уходил смотреть на море.

* * *

Но я просто не знаю, как тут объяснить. Вот если сравнивать с волосами… Раньше меня будто чесали небрежно, дергали и рвали, то путали, то собирали в тугой хвост: я всем мешала. М. будто тихо перебирал пряди. Вот, например, в ту ночь, когда мы выяснили, что я пищу во сне – то есть во сне ору, но в вещном мире это слышится как писк, – М. ведь ни слова не сказал, мол, я ему мешаю или еще что-то, только:

— Давай-ка мы с тобой умоемся.

Очень спокойно. Будто что бы я ни делала, он все равно просто подскажет – тут и тут, и будто я потом смогу сама, но пока что он рядом. Я не знаю, как нормально…

Я больше не могу говорить образами, и слушать образы я тоже не могу. От истории М. шумит в ушах; сам М. лежит все так же неподвижно. Грудь вздымается, я слежу.

Крачка и Камышинка тоже выдохлись; мы сперва разорили автомат с едой, а уж потом с лихвой засунули в него купюр, но что же делать, если он выдает еду не по оплате, а только если пнуть особым образом. М. осудил бы. Я жую шоколадку, и Крачка жует; Камышинка качает головой.

Когда я только-только вернулась в наш мир, М. постоянно проверял, в порядке ли я. Спрашивал, почему я не на конкурсах (в реабилитационном центре нас постоянно норовили развлекать, как в летнем лагере). Иногда выводил меня гулять по аллеям – совсем недолго, просто чтобы я подвигалась. Рассказал, что за корпусом живут щенки. Разрешил не ходить на обед, если не хочется. Это все мелочи, по отдельности звучат глупо, но чуть ли не впервые кто-то замечал меня саму, а не то, что ему хотелось видеть или что его бесило.