Книга Неверморе, страница 108 – Елена Ядренцева

— Да ну?

Теперь мы обходили поляну по кругу – этот, который попытался сделать Камышинку частью леса, и я, М., – взрослый сын, ненужный друг. Но тем не менее. Я могу быть кем угодно, но обижать тех, кого я люблю, нельзя.

— А разве с человеком поступают так?

Он напомнил мне школу; показал родителей, от которых я в жизни не видел ничего, кроме заботы. Тут он перестарался: я не понимал намеков.

— А разве человек может читать в сердцах других людей? От недовольства человека портится погода?

Я не задумывался.

— Это все равно. Отдай мою подругу.

— Да подавись! Что она понимает, кошка драная… Только подумай – разве человек покинул бы тех, кто его растил?

Я никого не покидал. Ну да, заглядывал к родным реже и реже; да, мама радовалась, что ее сын вырос, даже девушку завел (Камышинку она видела один раз и мельком).

Я приносил им хлеб и мясо, как-то раз принес янтарь. В детстве они ездили в город за продуктами, а теперь я носил им свертки, пил во дворике козье молоко и приходил в себя.

— А знаешь что? Они тебя не дождались. Ты такой же, как я. Такой же, как все мы. Ты можешь пригождаться людям, но счастливыми их не сделаешь. Они всегда считают, что ты сделал недостаточно.

Лес путает время. Сколько меня не было? Отец потом так и не рассказал – только про маму.

Та и впрямь угасла тихо; часто задремывала, складывала руки, потом вдруг просыпалась, порывалась доить коз. У нас давным-давно была всего одна коза.

Я ведь не знал… я и не знал, что люди могут умирать. Много читал про лес, а про людей – нет; сам привык быть то маленьким, то взрослым, в зависимости от того, кем меня помнили. Я думал – у всех так. Мама была седая с самого моего появления.

— Я думал…

— Что ты думал? Думал – вечные люди, да, как ты? Думал – мы тут молодеем, пока ты там по хороводам на полянах?

— Но я ведь не…

— Да все ты помнишь, все ты знаешь! Что, думал, умерла она, а мне и дела нет? Нет уж, иди на все четыре стороны! Давай-давай, иди к таким, как ты.

Отец сплюнул через плечо – даже охранный знак не потрудился сотворить. До сих пор помню – вот он на крыльце, не подошел ко мне; позади дома перевернутая лодка. Я думаю, он не хотел пережить маму; еще я думаю – меня ждала только она. Но я не знал тогда: к кому таким? К кому таким, как я?

И я нашел того, в лесу; нашел еще и потому, что Камышинке требовалась помощь.

* * *

Мы не знали, что там с его родителями; может, если бы мы поняли…

Но он ведь сам нам не сказал. Послушай, одна рысь, другой исчез, я что, по-твоему, должен был делать? Ты же даже не охотилась, я тебе мясо таскал по три сотни за кило… А что мне было, потроха тебе пихать? Да все, все, не ору. Потом этот является с таким лицом, будто сейчас начнет отчитывать за неосторожность, и выдает:

— Нам нужно проклятое золото.

Ни здравствуйте, ни до свидания, и спасибо себе не дал сказать; а в одиночку я бы Камышинку не нашел. Он тогда так смотрел – вот что вертелось на языке, тем и подавишься. Ну, понятно, я б тоже разозлился, если б моих советов не послушали, и вон что вышло – одна рысь, другой мясо разделывает уже профессионально… А что родители? Им она в этом виде не показывалась.

— Какое проклятое золото?

— Недалеко от леса есть гора, и в ней живут старые змеи и лежат запасы золота. Если мы принесем их тому, кто это с ней… тому, кто сделал Камышинку рысью, он даст браслеты, чтобы она могла в них оставаться человеком. Что ты так смотришь? Да, я пробовал с ним драться, но это оказалось неэффективно.