Онлайн книга «Неверморе»
|
Конечно, я была уверена: все издеваются. Тут самое время сказать о неблагодарности и что вот меня приняли и приютили, а я взамен несла в себе черный огонь, но вы поймите – чтоб принять заботу и опеку, чтоб освоить вообще людскую доброту, нужно, чтоб у вас было чем ее вместить. Куда положить. Если вас всю жизнь сперва не замечали, а потом выкачивали и швыряли лепешки куда-то рядом, в пыль, – да вы понятия не будете иметь, что делать, когда протянули булку с маком. Еще теплую! Мне все хотелось поговорить с этим, но заварить приличную черную воду я не успевала. Меня не оставляли одну, и в груди жгло все сильнее. Этот поставил на меня заглушку (надел цепочку почему-то на левое запястье, и кое-как, вспомнив всех матерей и праматерей, сделал ее невидимой и опционально даже и неощутимой, чтоб проходила сквозь чужие пальцы); этот поставил печать, как бы так сказать? ну, затворил замок, чтоб я не вспыхнула и ничего не выдала раньше времени, но вечно позволять мне оставаться в городе он ведь тоже не собирался. Всякая приличная бомба рано или поздно должна выполнить то, зачем и создана. Я думала: они все знают, кто я, и потому так себя и ведут – чтобы посмеяться, как только я им поверю, как только даже допущу мысль, что здесь, в городе, может жить кто-то нормальный. В первый день я все время застывала в парке и натыкалась на садовников (те молча уходили); неужели любой может сидеть на деревянных скамьях с изогнутыми спинками? Любой может смотреть на струи воды из каменной чаши и вырезанных из камня ракушек? Любому можно ходить по дорожкам? Любому можно кормить птиц и специальный корм за специальными прилавками продается тоже для всех? Я даже купила бумажный пакетик: мне вложили его в руку и забрали соответствующую монетку, этот даже деньгами чуть меня снабдил и вовремя припомнил, что золото из горы будет выглядеть подозрительно, поэтому в карманах у меня были бумажки и куча звонкой мелочи. Я не считала их. Солнце светило так, что у меня глаза слезились, этот то ли не думал о темных очках, то ли ему было все равно, и вот я щурилась, смотрела из-под руки, вытирала щеки. Чем они платят – те, кто здесь живет? Кому они платят? Потом в груди заерзало колючее, стало трудно дышать, и я решила, что за весь этот белый блеск платят такие, как я. Смяла пакетик с кормом. Этот же постоянно говорил: город питается горой! А я жила в горе. Каждое слово, каждое прикосновение, каждая песенка (а там любили песни), каждая моя прядь, заправленная за ухо, и даже разрешение взглянуть на бал, хотя я там никаким боком не должна была присутствовать, – каждый большой и малый жест заботы меня как будто бы ошпаривал изнутри. Им здесь хорошо, пока нам… пока горе… если бы они знали, с кем связались, они бы уже давно нас всех под корень, их-то нравы ведь известны. И если этот от них приполз полумертвый, то меня и вовсе не станет, только сначала я всех подведу. Нет, я не подведу! И все равно я медлила. Только еще одно утро посмотрю на парк. Только еще денек погляжу, как Алиша плетет косы. Еще ну только один вечер я послушаю оркестр. Еще совсем чуть-чуть посмотрю сад. А может быть, знают не все? Такие, как Алиша, – может, они и не хотели мучить никого в горе? Может, виновны только эти, в бальной зале, и как тогда я их отличу от остальных… Может, вообще виноват только мой отец – и больше никто? |